– Точно дрочит!
– поднялся Паша с места, чтоб отправиться в сторону туалетной комнаты и выдавить дверь, если что. Он часто хлипкую туалетную дверь выдавливал по разным причинам.

Вот он подошёл к двери, взялся за ручку, собрался дёрнуть на себя (дверь открывалась вовнутрь), и чуть не потерял сознание, отлетев от толкнувшей его двери на два метра.

Гоша в это время тоже заходил в палату. Только он вовсе не заходил, а врывался, словно что-то страшное и зловещее пыталось удержать его в больничном коридоре. Поэтому-то сосед его и отлетел на пару метров…

– Ты чё, ублюдок проклятый!!!
– вне себя от ярости взревел поднимающийся на ноги Павел. Он поднимался и не видел, "ЧТО" входит в палату, поэтому орал. А если б он увидел, "что" входит в палату, орать бы не стал.
– Я ж от тебя сейчас живого места не оставлю!!! Я тебя сейчас… Э!
– попал ему в поле зрения вошедший, перед тем как он (Паша) загоготал во всю глотку.
– Чё это ты?!

Недолго он не мог успокоиться. Когда смех его стал пробирать чуть меньше обычного, он поинтересовался у Гоши, - ты чё, толчок с 714-й перепутал?!
– всё ещё держался он за живот.
– И тебя девчонки, как вчера Говнюковича, изнасиловали?!

– Нет, - затравленно отвечал тот, даже и не думая прикрывать руками свои ещё не обросшие природной растительностью гениталии, как он всегда делал из стеснительности (а в бане он мылся в трусах), а спокойно стоял в "младенческом одеянии", и коленки его дрожали.

– Не нет, а да!
– твердил тот.
– Признавайся как на духу, не стесняйся никого, здесь все свои.

– Я просто… - хотел было тот что-то произнести, как Тидоров его перебил:

– Э, а чё это ты так похудел-то?!
– пригляделся он к нему.
– Ты ж, когда выходил, не был таким худым! Чё с тобой стряслось, ну-ка расскажи.

– Я не могу ничего рассказывать, - проговорил он каким-то ослабленным голосом - каким-то бессильным и истощённым.
– Там очень тяжело и время течёт быстрее.

– Чё ты городишь!?
– посерьёзнел Паша - так уж ему не понравился вид соседа по палате.
– Давай, оденься во что-нибудь, сядь и расскажи всё по порядку.

– Не хочу я одеваться, - опять проговорил он своим слабеньким голосом обезвоженного организма, - без одежды лучше.

– Если кто-то тебя незаслуженно обидел, - попытался Паша войти в доверие соседа, - то ты меня знаешь, я даже тех троих дзюдоисток могу вырубить. Рассказывай и ничего - никого не бойся.

– Без одежды ведь лучше, - произнёс он, словно пропустил последние Пашины слова мимо ушей.

– Почему без одежды лучше?
– спросил тот.
– И ты никого не стесняешься?! Даже девчонок?!

– Причём здесь девчонки!
– не менялся его голос (всё также, с трудом выдавливал он из себя слова).
– Просто обнажённое тело лучше соприкасается с космосом.

– С космосом?
– переспросил Тидоров, словно решил, что ему послышалось.

– С мирозданием, - поправился Кучко.

– Насколько мне известно, - говорил Паша, - то лучше всего обнажённое тело соприкасается с противоположным ему полом, или… или, как у вас, соплячков, с рукой. Так что там всё-таки происходит-то?
– Поднялся он с места и направился к двери.

– НЕ ХОДИ ТУДА!!
– отчаянно вскрикнул Георгий, тоже подскочив с места и приготовившись стоять до последнего, но этого самоуверенного здоровяка не выпустить в коридор.

– Да что такое-то, я не пойму?!
– остановился он - так сильно крикнул Кучко.
– Объясни ты толком!

– Лучше тебе ничего не знать, - ответил он.
– Лучше сидеть в палате и никуда не выходить. И желательно зашторить чёрные шторы.

– Какие чёрные, - посмотрел он на шторы.
– Они же разноцветные. Ты что, дальтоник?

– С улицы будут казаться чёрными. Я знаю.

Тидоров сел на пустую, (ждущую новичка) койку.
– Ну хоть намекнуть можешь, что там делается?

– Там… - говорил Кучко, -…там…там…

– Там-толька-там-толька-там… - скороговорочно пропел он "Блестящих", - знаю я такую песню, "Кореец, Анатолий Там" называется. Больше ты ничего сказать не можешь?

– Там кошмар, - вырвалось вдруг у Кучко.
– Видишь, какой я пришёл? А тебе достанется ещё больше…

– МНЕЕЕЕ???
– протянул он.
– Да я же всю больницу урою! Я же каратист, сынок! Ты забываешься!
– бахвалился он, поднимаясь с места и направляясь к двери.
– Опять, небось, эта дура, санитарша! (вспоминал он о Свете Олеговне) Вот по ком палка-колокол плачет!

– НЕ ОТКРЫВАЙ ДВЕРЬ!!!!!
– разрывался оттолкнутый в сторону Кучко.
– ОНИ тебя в такого же как я инопланетянина превратят!!!!
– но Тидоров его уже не слышал.
– Там всё с ума посходило, и больница превращается в космический корабль. Скоро улетим отсюда к чёртовой матери.
– Хоть голосочек его был и истощён от обезвоживания, но он старался как мог игнорировать свою "беспомощность" и орать, чтоб этот придурок-Тидоров мог услышать хоть словечко и вернуться назад, переспросить, а не ослышался ли он.