Врач решительно подошел к раздавленному и повернулся.

– Вы на него наступили?

– Упал. С луны. Но ему было уже все равно. Ему, и тому, что на крыше, и этому, первому, на обочине, и собаке в кустах. Все они теперь одинаковые. Кровь с молоком.

Милиционер не то засмеялся, не то закашлялся, и его наконец стошнило. Врач побледнел.

– А кто на крыше?

– Водитель вот этого автобуса. Тот, который чуть не сбил первый труп. А этот, - милиционер показал на останки военного, чуть не сбил его собаку. Точнее, не он, а его шофер. Кстати, надо узнать что с ним. Не наложил ли этот дачник с собачкой на всех них проклятие?

– Больше похоже на эпидемию.

– Во! Вы, доктор, все-таки поставили правильный диагноз. Тот, что на крыше, и тот, что у нас под ногами, потрогали того, что на обочине, и его чертову собаку. Причем почти одновременно. Часа два назад. А тот со своей собакой потрогал за два часа до этого кого-то еще, кто валяется в радиусе десяти километров. Тоже одновременно, и умерли одновременно и скоропостижно. А я...
– милиционер запнулся, побелел и посмотрел на часы.
– Час? Или полтора? Все равно, можно считать минуты. И вы тоже его трогали, но попозже. И вся эта проклятая публика, наверняка, пощупала исподтишка. Так что все мы здесь превратимся в кисель.

– Успокойтесь, - врач сжал ему запястье.

– А самое интересное, что никто не поверит. Вот вы ведь не верите? Думаете, что у меня поехала крыша. Возможно. А через полчаса, когда я превращусь в мешок с жижей, и эти все, - он кивнул на пассажиров, уже обошедших автобус и с немым ужасом смотревших на раздавленного военного, - они тоже начнут падать один за другим, как переспелая клюква. И вы тоже будете вычислять минуты. Два часа! Два часа с того момента, как вы потрогали первого...

Врач влепил ему такую пощечину, что пилотка свалилась в пыль. Милиционер поднял ее.

– Ну конечно. Я понимаю. Я совершенно спокоен. Можете даже посчитать пульс. Но я должен сообщить на пост о новом происшествии.

Он зашагал мимо зрителей к патрульной машине. Врач отозвал в сторонку ефрейтора, который уже рад был поменять эту поездку с офицером в город на несколько нарядов. Если б мог.

– Присмотри за ним, парень, - врач проводил взглядом милиционера.
– Обстановку можешь считать боевой.

Лейтенант переговаривался с сержантом. Тот сказал, что никакие спецслужбы и армия не отреагировали. Только что выехала обычная опергруппа.

– Здесь еще два трупа. И пусть меня поставят в январе регулировать движение, если скоро не появятся новые.

– Там что, партизаны, шеф?

– Хуже. Я считаю, что это какая-то болезнь, а доктор считает, что болезнь у меня - психическая.

– Связаться с санитарами?

– Свяжись со всеми. Но пусть будут осторожны. Если и я через час... захвораю, это будет лучшим доказательством. Но пока у всех вирусов алиби - их никто не видел на месте преступления.

– Хорошо, шеф. А этот доктор... Может, он э-э-э... немного разбирается в психиатрии?

Лейтенант зарычал и оборвал связь.

Нет, однозначно, никто ему не поверит. А может он не прав? Да нет же, пусть не микробы, не вирусы, не бактерии, но какая-то химия, радиация - неважно что, пусть не заразное, но со всеми признаками заразного. Пусть не болезнь - ведь он чувствует себя абсолютно нормально - но со смертельным исходом. Чума. Только в десятки раз более стремительная. А такими темпами она выкосит все население раньше, чем люди поймут, что они вымирают. Или как он. Поймут - и умрут, и вякнуть не успеют. А те, кто не видел, не поверят. А кто увидел, тут же умрет. И все.

Но пока жизнь продолжалась. Показалась колонна бензовозов, двигающаяся в сторону воинской части. В первой машине сидел офицер; заметив газик, он велел притормозить и высунулся из кабины:

– Что тут?
– обратился он к милиционеру, и заметил тело на обочине.
– Это не наш потрудился?

– Нет, - отрезал тот.
– Проезжайте, не мешайте работать.

Офицер хмыкнул и захлопнул дверцу. Колонна тронулась, медленно объезжая стоящие машины. Милиционер сидел в машине и провожал их взглядом.

Чума. Трупы надо сжечь. И больных тоже. Трупы больных. Больные трупы. Точнее, заразные. Какая разница! Все сжечь. И себя тоже. Я ведь тоже труп, больной и заразный.

Он посмотрел на свою руку, ту, что в крови летчика. Не в крови, а в этой поганой жиже. Она засохла, но не кровяной коркой, а как акварельная краска. Только слегка жирная. Или это от того, что рука вспотела? Вон, как дрожит. И тянется к кобуре. И достает пистолет. Вроде, никто не заметил этих манипуляций его руки. Колонна почти прошла, осталось три машины. Пусть будет вот эта.