Замповосп помог ему подняться на мостик. Стылый ветер сразу ожег лицо, но он не отвернулся от него. Пахло свежим снегом и табачным дымом. Потом они смешались в странный коктейль, в котором дым победил, и Тулаев понял, что он не один на мостике.

– Здравствуйте, - поприветствовал он темноту.

– А-а, добрый день, - ответила она осипшим голосом Балыкина.
– Здесь холодно. Простудитесь.

– Ничего. Зато свежий воздух, - с наслаждением вдохнул он табачный дым.

– Надо погружаться бы, - озабоченно сказал Балыкин.
– Льды близко.

По стуку ботинок по скобам вертикального трапа Тулаев узнал вахтенного офицера. Остальные, судя по из шагам по ограждению рубки, все так же упрямо носили кожаные тапочки.

– Товарищ командир, бандиты грозятся убить заложников, - с задором сообщил вахтенный офицер.

– Каких заложников?
– хрипло спросил Балыкин.

– Ну, наших, которые в реакторном отсеке.

– Какие же они заложники? Они сами пошли с террористами. Добровольно. Так и объясни этому... как его?

– Бороде, - вставил Тулаев.

– Точно - Бороде.

– Они нам не могут какую-нибудь гадость сделать?
– поинтересовался у всех сразу Тулаев.

– Могут, - голосом Балыкина ответила тьма.
– Но от этого они же сами и погибнут. Я не думаю, что они все - самоубийцы.

– Чайки?
– вскинув подбородок, спросил Тулаев.

Этот беспокойный птичий крик он уже слышал в Тюленьей губе.

Из всех воспоминаний жизни теперь ему могли пригодиться только звуки.

– Да, чайки, - ответил замповосп.
– Откуда они только берутся? До берега - сотни миль, а всплывешь - они сразу весь нос усеют. Сядут и орут. А вспугнешь - вся лодка от помета белая. Как айсберг.

Тулаев улыбнулся небу. Ему очень хотелось увидеть солнце. Он решил, что оно должно выглядеть по-другому после того, что произошло. Но ему не нужны были чужие глаза, чтобы проверить это. И он спросил вроде бы не о солнце:

– Сейчас день?

– Сейчас круглые сутки день, - напомнил замповосп.

Значит, солнце осталось тем же, удивленно подумал Тулаев. И люди остались теми же. Замповосп - маленьким, кругленьким, как новогодняя игрушка, крепышом. Балыкин - огромным, по-богатырски краснолицым. Механик бородатым, боцман...

– А что боцман?
– тихо спросил он.

– Умер, - неохотно ответил замповосп.
– Дрожжин выжил.

Об этом Тулаев как раз и не хотел спрашивать.

– Самолет!
– криком оглушил его на левое ухо вахтенный офицер.
– Вон там, со стороны кормовых курсовых углов!

– Нас назад на буксире потащат, - в это же самое ухо вкрадчиво сообщил замповосп, и Тулаев еле расслышал его мышиный голос.
– От стрельбы все пульты взребезги разнесло. Лодкой управлять невозможно.

Кивком головы Тулаев согласился с услышанным. Как будто от того, что он бы не согласился, что-то могло измениться.

– Та-ащ ка-адир!
– прокричал кто-то снизу, из поста.

Девка сдалась!

Если бы можно было, Тулаев спрыгнул бы с лодки на льдину. На льдине было бы теплее, чем сейчас. Но солнце он бы не увидел и оттуда. Да и льдин он не видел тоже. Может, их и не было рядом.

28

Скорее всего, Зверь ночью спал. Во всяком случае, его дыхание, сотворившее за день из воздуха над столицей едкий смог, затихало. Из далеких, непонятно как уцелевших в Подмосковье лесов, долетал свежий, пропахший хвоей, ветерок и котенком тыкался в плотную грудь смога.

Четверику хватало и таких легких дуновений. Он сидел в машине, положив локоть на открытое окошко и склонив голову на левое плечо. Когда ветерок встряхивал его смоляные кудри, он на пару секунд становился прежним Четвериком, но если порыва долго не было, жар опять начинал заполнять дымом голову. С прививкой от целого букета тропических болезней он подстраховался зря. А может, и не зря. Это ведь Межинскому почудилось, что Зак в Москве. А если никто этой ночью не мелькнет под окнами на Кутузовке? Что тогда? Тогда Четверик точно уговорит его на командировку. В любой турфирме за такую поездку нужно отвалить полторы-две тыщи "зеленых", а тут - халява. А без халявы жизнь - отрава.

На квадрате часов, висящих на столбе у дороги, обе стрелки слиплись чуть ниже третьего деления. Четвертый час ночи. Москва-токсикоманка, до одури надышавшись выхлопными газами, бредила в муторных летних снах, металась по мокрым от пота, изжеванным простыням, и ночь была наполнена гулом этого бреда. Четверик не знал, что большие города всегда под утро рождают легкий гул. Он всего полтора года жил в Москве, а если из этого срока вычесть его кавказское сидение, то и того меньше.

По Можайке призраками скользили одинокие машины. Этой ночью их было меньше, чем обычно. А может, когда спишь, и каждый из автомобилей шорохом своих шин и скрипом тормозов пытается разбудить тебя, то кажется, что их чересчур много.