Шрифт:
– Зак?
– чуть не вскрикнул Четверик.
– Да, я думаю, проедет лично Зак...
– Но вы же... Я же... Я уже билет на Гавану взял...
– Билет подождет, - устало вздохнул Межинский и посмотрел
на прилизанных, каким-то не нашим воздухом омытых
иностранцев, которые выходили из здания аэропорта.
Прозрачные двери угодливо отъезжали в стороны при их приближении и почтительно съезжались за ними. Перед нашими людьми - а они даже в их одежде внешне оставались нашими, по-родному нашими - двери отъезжали как-то медленнее и вроде бы побыстрее захлопывались.
– Перед самым вылетом борта я получил доклад по линии МИДа, - глядя на снующие туда-сюда прозрачные пластиковые челюсти, произнес Межинский. Банк, счет которого указал Зак для перевода миллиарда долларов, основан две недели назад. В штате - пять человек. Все - из наших недавних эмигрантов. Судя по схеме, они при поступлении денег мгновенно разбросают их ввером по банкам средней руки, а потом самоликвидируются. Зак там, скорее всего, не появится. Он всплывет в городе, где будут лежать на счетах доллары. Возможно, в США, возможно, в Бразилии, а может, и вообще в Новой Зеландии...
– А я уже прививку сделал, - сокрушенно сказал Четверик.
Межинскому послышалось: "А я так надеялся Карибы посмотреть".
– А кто тебя просил торопиться? Я же сказал: в Гаване сделаешь.
– Виноват, Виктор Иванович, - по-военному подчеркивая свою глупость и недалекость, отчеканил Четверик.
– Заболтались мы с тобой. В общем, команда такая: с
заведенной машиной стань на Можайке. С направлением... направлением, он посмотрел на двери аэропорта. Из них вышел человек.
– Направлением - из центра.
– Если бы вошел, сказал бы "К центру".
– Я дам указание наружке, чтобы они держали тебя в курсе. Если мелькнет сам Зак, этих ребят окажется мало. У них всего две машины, и он их быстро запомнит на полупустом шоссе...
– На Можайке даже среди ночи машин хватает.
– Все, Андрей. Выполняй. Если что, я все время на связи...
27
За спиной у Тулаева медленно затихал яростный крик Балыкина. Теперь только этот голос властвовал в центральном посту, в тесном царстве искореженных пультов, пробитых пластиковых панелей и покрасневшего от крови линолеума.
– Сюда, сюда, - вел Тулаева за руку замповосп.
Подводник держался за рукав комбинезона так цепко, будто ослеп он, а не Тулаев.
– Вот сюда... Здесь порожек... Вот телефон, - замповосп мягко надавил сверху на плечо Тулаева и усадил на стул.
– Вы в командирской каюте...
– А девушка... ну, террористка где находится?
– В первом отсеке, в торпедном... Она там задраилась...
– Соедини меня с ней.
Темнота в глазах Тулаева щелкнула и, затвердев, ткнулась в
ладонь телефонной трубкой. Она весила не меньше двух килограммов. Такими трубками хорошо колоть орехи, а не вести душевные разговоры.
– Я набрал номер торпедного отсека, - жвачечным ментолом дохнул в ухо замповосп.
– Оставь меня одного, - потребовал Тулаев.
Ему был неприятен запах ментола. Он отдавал холодом, и от него тьма, обложная, заполнившая все вокруг тьма казалась могильной.
После хлопка двери он поднес отвердевший в ладони кусок темноты к губам и сказал ему:
– Лариса, ты можешь выйти на связь?
– Кто это?
– заставил его вздрогнуть ее голос.
Она будто бы вошла в каюту и стояла рядом со столом, а он не заметил этого. И теперь она знала, что он не способен увидеть ее, и могла вволю поиздеваться над ним.
– Это я, Тулаев...
Она ответила молчанием. Молчание объяснить труднее всего. Наверно, потому, что мы не умеем его слушать.
– Ты узнала меня, Лариса?
– Да-а...
– Ты ожидала, что позвонит Борода?
– Я уже ничего и никого не жду.
– Тогда почему ты закрылась в отсеке?
– Я хочу умереть.
– Это глупо. Это уже ничего не изменит. Это...
– Я устала.
– Лодка сейчас всплывает. Мы объяснили Бороде ситуацию.
Даже он понял ее и не сопротивляется. Он...
– Я ненавижу тебя.
– Борода сказал...
– Я ненавидела тебя с первой минуты, с первой секунды...
– Он сказал, что его люди...
– Даже в ту ночь я ненавидела тебя. Ты, дурачок, даже не знал, что женщина может ненавидеть и во время постельной любви...
– Его люди готовы сложить оружие, если мы...
– Когда тебя Наждак ударил по башке, я просила пристрелить тебя. Я...
– Заткнись!
– выплеснул всю ярость Тулаев.
Слова Ларисы лезвием резали по коже, а может, и не по коже, а по душе, но он ощущал боль почему-то кожей.