Они шли по пустым, залитым дневным светом улицам поселка, и Тулаеву чудилось, что он на другой планете. Даже стая собак, избегавшись по берегу и обгавкав всех и вся, спала на траве вдоль тротуара. Спали дома, деревья, лодки. Поселок будто бы усыпили, чтобы Тулаев и Маша могли прогуляться по нему и ощутить каждый свое одиночество. Тулаев - горькое мужское. Маша печальное девичье.

– Вы верите в чудеса?
– задиристо спросила она его.

– Смотря в какие.

– Ну, вот со снами, например...

Тулаев припомнил, что в ночь перед приездом в Тюленью губу, еще в поезде, ему приснились два усатых кота. Они оба ластились к ноге, но один почему-то укусил Тулаева. От толчка поезда он проснулся, потрогал ногу и только тогда догадался, что он ее отлежал. Комаров и Дрожжин тоже были усатыми. Но ни один из них не казался Тулаеву котом, готовым укусить его за ногу.

– Я не верю в сны, - все-таки решил он с типично мужским упрямством.

– А мне часто снится река с красивой, залитой в бетон набережной и высокие-высокие дома. У нас нет в поселке таких домов.

– И что же?

– И я там живу.

– А машины на улицах есть?

– Есть. И очень много. И они...

– Тогда это Москва.

– Но в Петербурге тоже много машин. И река...

Жалость к худенькой рыжей девчонке тоненько, как кольнувшее

в кожу острие булавки, ткнулась в душу Тулаева. Он ощутил вину

перед нею за то, что ей снятся такие странные сны. Хотелось

сказать что-то нежное, утешительное. Далеко-далеко в детстве,

когда ему было горько и одиноко, такие слова могла произнести

только бабушка. Но он уже не помнил эти слова, а другие, скорее всего, помочь не могли.

Заныла нога, которую во сне укусил кот. Наверное, он просто подвернул ее когда прыгал от Вовы-ракетчика, но странное ощущение, что и сейчас его цапнул своими острыми зубками усатый кот, заставило спросить:

– А ваш отец много раз ходил на стрельбы?

– На пуски, - поправила Маша.
– Тысячу и один раз. Без боцмана лодка не всплывет и не погрузится.

– А в этом экипаже он давно служит?

– Ну, вот мы и пришли, - показала на зашторенные окна гостиницы Маша.

– Правда?

Странно, но Тулаеву больше всего в жизни сейчас не хотелось спать. Он был бы счастлив, если бы они заблудились среди бетонных башен поселка. Но они не заблудились. И на первом этаже, в комнате администраторши, едким лимонным светом горела настольная лампа.

– До свидания, - протянула она бледные тоненькие пальчики.

– Может, вас проводить домой, - прикоснулся он к ним.

Они были совсем не холодными, как представлялось ему.

Согревать, скорее, нужно было его, а не Машу.

– А некуда провожать, - ответила она.
– Я в этом,

соседнем доме, живу. Видите, окно без одеяла на пятом, последнем,

этаже?

– Вижу. А почему без одеяла?

– Значит, там еще не спят. А когда спать ложатся, здесь все закрывают окна синими матросскими одеялами. Светло же ночью...

Тулаев с удивлением провел взглядом по темным окнам. Он бы ни за что не догадался, что их вычернили одеяла.

– Это папа на кухне. Он меня ждет. Он так привык, чтоб его кормили. Или мама, или я. Пока не поест, спать не ляжет.

– А когда обычно уходят на стрельбу?.. В смысле, во

сколько?
– поправился Тулаев.

– Утром.

– И надолго?

– По-разному. В этот раз - на сутки. Полигон-то недалеко.

– А командир у отца хороший?
– не выпускал он ее

пальчиков.

– Балыкин?.. Очень хороший.

– А старпом?

– Средне. Бывали и лучше.

– Дон-Жуан?

Первой на память почему-то всплыла строка из училищной аттестации Дрожжина, где особо отмечалась его любовь к прекрасному полу.

– Почему Дон-Жуан?
– удивилась она и пальчики из его тисков все-таки высвободила.
– Скорее, зайка серенький...

– Это в каком смысле?

– Ну-у, трусоват.

– Вы так считаете?

– Папа так говорил. Пару раз. Начальников боится, подчиненных боится.

– Значит, точно - зайка, - сказал совсем не то, о чем подумал Тулаев.

В училищной аттестации ни слова о трусости Дрожжина не говорилось. Конечно, люди со временем меняются. Бывает, так меняются, что как бы и не одну судьбу, а несколько проживают. Но неужели начфак с задатками Чехова не смог заметить хотя бы росток трусости, хотя бы намек на него? А может, и не трусость это, а исполнительность?