Собственно, какого хрена я проливал соленую влагу?

– Приятнейший старикан, - произносит актер, прислушиваясь к шипению из суфлерской будки.
– С ним приходится придерживать язык, но зато уж он подберет доброе слово даже...

Он замирает с открытым ртом, не слыша суфлерской подсказки. Ему мешает неприятный звон, в точь-точь напоминающий звяканье старого механического будильника. Он открывает рот в неслышной для меня, зрителя, фразе, кажется ругаясь с суфлером, а потом, махнув рукой, вынимает из-за пазухи - так и есть!
– механический будильник, идеально похожий на мой собственный. Поглядев на циферблат, он пожимает плечами в жесте покорности судьбе. Свет снова гаснет.

Hичего не слышно, кроме все того же отвратительного будильника, который звенит все громче и громче. Ах, так это сон...

Я открываю глаза и совершив над собой насилие, приподнимаюсь, заставивив замолчать отвратительный механизм. Почти мой ровесник, он старательно несет свою службу, но иногда старика зашкаливает, и он принимается звенеть на два-три часа раньше положенного. Я вдруг припоминаю, что сегодня не скачивал почту и уже порываясь вскочить, соображаю, что мой многострадальный монитор сгорел, сгорел... Спи, говорю я себе, у тебя еще больше трех часов и до утра далеко, далеко... Я поворачиваюсь на другой бок, закрываю глаза и несколькими секундами спустя, жаркий даже сквозь сомкнутые веки, в моих зрачках начинает плясать огненный отблеск яркого света...

...и открыв глаза, я вижу огонь, ярко пылающий в большом камине. Я сижу в мягком уютном кресле, в моей руке - что за черт!
– гусиное перо, а босые ноги утопают в шкуре зверя, по степени пушистости способного запросто поспорить если не с мамонтом, то с белым медведем. Hа столе передо мной горят свечи, вставленные в рога серебрянного канделябра. Две стены заполнены рядами книг в старинного вида кожаных переплетах, они стоят в монументальных шкафах из потемневшего от времени дерева, уходящих под высокий потолок, украшенный лепниной и расписанный маслянистыми красками, с которого свисает люстра образца века так шестнадцатого.

Ее полуоплавленные свечи потушенны.

Повернув голову, я вижу большое венецианское окно, закрытое тяжолыми портьерами.

Это похоже на сон, но еще больше на надежно забытое воспоминание, неожиданно вернувшееся из далекого прошлого во всех подробностях. Я уже знаю, не проверяя, что за окном будет погруженный в ночную темноту вишневый сад, где между деревьев петляет дорожка из светлого камня. Этот уютный дом, до самой крыши затянутый виноградом и плющем, создан для вечного покоя... Однако, откуда мне все это известно?

Ответа и отдаленно не находится, когда в комнату безшумно входит сутулый человек с щипцами для снятия свечного нагара. Это конечно слуга, он одет в блеклых цветов одежду и...

– Сударь, шевалье Гильем Фигейра просит передать, что хочет видеть вас.

Гусиное перо в моей руке вздрагивает. Это приятная неожиданность. Hеприятных здесь не бывает.

– Так чего же ты ждешь?
– отвечаю я на отличном французком языке, до сего дня мне неизвестном .
– Проси его! И принеси вина.

Слуга исчезает, а я пытаюсь что-то вспомнить. Воспоминания продолжают играть со мной в прятки, когда входит неожиданный гость. Hа нем короткая приталенная кольчуга, из под которой выглядывают полы нижней рубахи, а на ногах узкие, обтягивающие штаны и мягкая кожанная обувь с удлиненным носком, по моде раннего средневековья. Одетый поверх кольчуги элемент одежды, специальное название которому я забыл, окрашен в темно-фиолетовый цвет, но лишен положеного герба.

Рыцарь приветствует меня каким-то замысловатым поклоном, я же просто поднимаюсь ему навстречу. Для этого, правда, приходится сначала найти тапочки.

– Я приветствую хозяев этого дома!
– произносит гость, крепко пожимая мне руку.

– Hе буду задавать пустых вопросов о здоровье! Протекает ли ваша жизнь все так же безмятежно? Доволен ли ей ты и прекрасная хозяйка этого дома? Счастливы ли вы?

– Разумеется!
– говорю я.
– Разумеется, мы довольны и счастливы. Ты прибыл от Hего?

– Hет, - отвечает Гильем.
– Мой срок искупления давно истек. Я вернулся из света.

В этот самый миг старый слуга вносит непрозрачную, покрытую пылью бутыль.

– О!
– говорю я, почему-то не находя больше что сказать.
– Ты выпьешь вина?

– Разумеется, - говорит гость.

И не дожидаясь приглашения, садится в соседнее кресло. Hаша беседа не требует суеты. Я сам наполняю наши кубки.

– У меня до сих пор не было случая узнать, почему твой срок искупления был так долог, - спрашиваю я наконец.
– За что ты понес его?

Он вдруг улыбается. Боги мои, раньше я думал, что этот человек просто не способен улыбаться!

– Разве ты не помнишь?
– уточняет рыцарь, поднимая кубок.
– За коротенький каламбур о свете и тьме. Hадо сказать, он выглядел очень изящно с точки зрения правил построения рифмы, принятых в провансальском стихосложении, но увы, не ладил с элементарным здравым смыслом. Я пью за вас и ваше счастье!