– Расскажи мне эту историю, - прошу я, делая то же самое.

Он кивает, распробовав вкус старого вина.

– А хочешь я лучше расскажу тебе, благодаря какому трюку папа Лев Великий отвел орды гуннов Аттилы от стен Рима?
– неожиданно предлагает он.
– Или как сговорился с сатаной доктор Фауст? Или о чем на самом деле беседовал Лютер с дьяволом?

– Во всяком случае, он вряд ли швырялся чернильницей, - говорю я. Hет, не сейчас. Я хочу услышать историю о свете и тьме.

– Только позже, - говорит Гильем.
– А сейчас должен спросить тебя я. Тот, кто послал меня, хочет узнать, как проходят твои дни. Много ли книг написал ты при свете свечей своим гусиным пером? Пролил ли ты свет на сокровенные тайны мира?

Создал ли в реторте алхимика нового гомункулуса? Что вообще сделал ты за это время?

– Hичего, - отвечаю я.
– Передай тому, кто послал тебя, что за это время я не сделал ничего.

Он что-то произносит, удивленно подняв бровь, но я не слышу следующих слов. Мой сон затуманивается, теряя очертания и краски, будто нанесенный на размываемом водой стекле, и я всеми силами пытаюсь удержать его. Все бесполезно, вокруг меня опять сгущается темнота и в этой темноте, отвратительнейший, как шипение ядовитой змеи, раздается немелодичный механический звон.

Еще не открыв глаза, я с чувством безсилия произношу сухими губами двухсложное проклятие. Человек не должен просыпаться от звука будильника, приходит в мою несвежую голову, он должен пробуждаться от крика петуха. Петух, при всех дурных особенностях своего характера, птица от Бога, его пение прославляет жизнь и изгоняет силы тьмы, а будильник, как и многие другие замечательные изобретения цивилизации, дарован нам дьяволом. Я нахожу силы встать и просыпаюсь окончательно, только облив голову холодной водой. Потом, заглянув в холодильник, убеждаюсь, что если чудеса и бывают, то они могут происходить только в темноте.

Чудес при дневном свете в наше время не происходит - что очень согласуется с теорией смерти усталого Бога.

Вернувшись в комнату, я натягиваю рубашку и случайно подняв голову, вижу медную чашу, неприметно стоящую на полке, среди моих любимых книг. Конечно, во всем происходящем должен быть какой-то смысл, но сейчас, признаюсь, он вне моего понимания. Единственное что мне пока ясно, это откуда из моего подсознания возник дом, созданный для вечного покоя, до самой крыши оплетенный виноградом, где за высоким венецианским окном, между деревьями вишневого сада, петляет дорожка из белого камня, где в большом кабинете, заполненном книгами, всегда так ярко горит камин - я сам когда-то начал писать эту историю, а потом оборвал ее, оставив стынуть на исписанных тетрадных листках