"Жил-был в Австрии король, и был у него сын. Однажды король ушел на войну, а принц остался править в Вене. Когда он прогуливался по саду, в городе началось восстание рабов.

Бунтовщики напали на принца и увезли его в далекую Турцию и заставили там мыть посуду.

Тем временем король вернулся, а сына нет.

Тогда он собрал большую армию и пошел войной на Турцию. Долгой была битва, и вскоре войска австрийской империи вошли в Стамбул.

Принц был жив и невредим. А турецкого султана взяли в плен и заставили мыть посуду.

Вот такая история случилась в начале девятнадцатого века .

С приближением симпозиума Васина жизнь становилась все более нервной и скверной: непрерывно дергало начальство, что-то постоянно не ладилось, что-то обязательно не было готово, а его ежедневные поздние возвращения домой так злили Светлану, что они практически не вылезали из скандалов. Единственной отрадой в этом мрачном существовании оставалась Русалка. Каждое утро, закрыв за собой дверь лаборатории, отгородившись ею от беспощадного и сумасшедшего мира, Вася погружался в тишину и полумрак пустой комнаты и нежнозеленые сумерки аквариума. Серебристыми каплями брызгали в стороны испуганные рыбки, и размытая тень, быстро приближаясь из дальнего угла, где из камней был сооружен небольшой грот, приобретала очертания доброго милого существа. Всплеск, и над водой появлялось лицо, всякий раз поражая Волчкова мягкостью и красотой своих черт. Его съежившаяся, задерганная душа расцветала, и, заглядывая в ласковые волшебные глаза, он читал в них нечто необычайное, чудесное, манящее: зов иной жизни, к которой его неудержимо влекло. Но что это за жизнь, где она, Вася не знал, только думал временами: "Какими разными бывают женщины".

В довершение ко всем бедам у Волчкова появился еще один начальник в лице Ефима Борисовича Углова - К.6.Н., с.н.сзам. зав. кафедрой, активного общественника и ответственного за организационную часть на симпозиуме.

Углов был невзрачным немолодым человеком, после встречи с которым не оставалось ничего, кроме общего ощущения квадратности и укороченности. Единственной яркой чертой его внешности была большая нескладная голова, снабженная двумя кустиками растительности над ушами, образовывавшими почти идеальную плоскость с обширной блестящей лысиной, за что Углов получил прозвище "усеченный разум".

Поначалу он никак не проявлял себя, был исключительно вежлив и доброжелателен, а все его разговоры с Волчковым сводились к обсуждению различных "как и что" - в общем-то совершенно пустяковых вопросов. Однако несмотря на внешнюю гладкость их отношений, Вася с самой первой встречи проникся инстинктивным недоверием к Углову. В его взглядах, интонациях, в суетливых движениях Волчков ощущал неестественность, замаскированную елейными улыбочками ложь, и постоянно ждал какой-нибудь пакости с его стороны. Ждал и дождался.

– Ну так, вроде бы все...
– задумчиво протянул Углов и, подойдя к аквариуму, зачем-то подергал скреплявшую две прозрачные плоскости металлическую планку. Затем обернулся к Васе.

– Как вы считаете, Василий Андреевич, ничего мы не забыли?

– Да все нормально, Ефим Борисович, что вы беспокоитесь.

– Ну ладно... хорошо, - Углов рассеянно огляделся по сторонам.

Чувствовалось, что его угнетало нечто, но он не знает, как лучше подойти к деликатному вопросу.

– Понимаете, - начал наконец он, - честно говоря, мне самому не очень приятно заниматься этим вопросом, но что поделаешь. Дело в том, что в связи с нашим мероприятием, - Углов кивком указал на аквариум, - возникла одна довольно деликатная... я бы даже сказал моральная проблема...

– Какая?
– тревожно спросил Вася.

Углов помолчал, потом сказал, глядя себе под ноги: - Внешний вид.

– Что внешний вид?
– недоумённо переспросил Вася.

– Видите ли... дело в том... в общем я имел беседу с Валентином Федоровичем, я имею в виду нашего директора, и некоторыми другими товарищами, и на основании их замечаний у меня сложилось мнение, что этот вопрос их волнует. Конечно, сказано было очень тактично, без нажима, но... Углов изобразил рукой какую-то замысловатую фигуру и уставился на Васю.

– Я вас не понимаю, - покачал головой Вася.

– Я же вам говорю, руководство волнует ее внешний вид.

– Это я понял. Что именно в ее внешнем виде волнует руководство?

– Она - голая, а это не годится.

Пока изумленный Вася пытался осмыслить открывшееся неожиданно сходство психологии его жены, старшего научного сотрудника Углова и директора института, Ефим Борисович продолжал: - Вы же сами понимаете, что ее женские качества слишком бросаются в глаза - у вас в лаборатории, простите, полинститута толчется. Я не ретроград и не ханжа, сам люблю открытую натуру, эстетику тела, раскрепощенные эмоции, но всему, как говорится, свое место и время. У нас ведь не музей, не картинная галерея и не увеселительное заведение, а серьезное научное учреждение, и что уместно там, может создать нездоровую обстановку здесь, тем более, что на симпозиуме будут иностранные гости.

– Ну уж за них вы зря беспокоитесь!
– возразил Вася.
– Иностранные гости у себя дома и не такое видят.

– Вот дома пусть и видят. А мы с вами не имеем права превращать научную конференцию в стриптиз.

– Может быть, нам вообще отдать приказ по институту срочно перебинтовать всем женщинам грудь, а то у некоторых из наших сотрудниц она в закрытом виде выглядит гораздо обнаженней и более вызывающе, чем у нее безо всего?!
– глупо съязвил Вася.

– Не надо иронизировать, Василий Андреич, не надо, ни к чему. Поверьте мне, это достаточно серьезный вопрос, - веско и недобро произнес Углов, устремив на Волчкова свои застывшие в долгой борьбе за жизненные преимущества бесцветные глаза. И Вася увидел, как, отражаясь в них, движется в его голове мысль, прямолинейно и упрямо, точно паровозик по рельсам. Внутри у Волчкова скакнул пугливый заяц, и он быстро сказал: - Как хотите! И дернул плечом, мысленно устраняясь.