Он сделал еще один шаг вниз.

Что-то проступило в лице Венеры. Оно как будто смягчилось. Словно она интерпретировал его поведение как-то по-своему, прочла в нем то, чего он сам не понимал.

— Все станет ясно вечером, — произнесла она мягким, несвойственным ей тоном.

Хайден мог спрятаться за углом и подождать, пока она уйдет. Он мог караулить Фаннинга весь оставшийся вечер. Но ноги несли его прочь от кабинета, а потом он повернулся и сбежал по лестнице, как будто торопился куда-то. Каким-то образом Хайден оказался в коридоре у фотографии Фаннинга с выпускным классом. Он остановился и посмотрел на дату. Чья-то рука опустилась ему на плечо, чей-то голос произнес его имя.

Ничего не видя перед собой, Хайден устремился — сам не зная куда, а когда пришел в себя, обнаружил, что стоит на коленях в уборной для прислуги и его жутко рвет.

Ловко перебирая руками, адмирал Чейсон Фаннинг перебрался по швартовочному канату и великолепно исполнил заключительный маневр, спрыгнув на палубу «Ладьи». Он много раз практиковал этот прием, когда был помоложе, как и учился носить форму Адмиралтейства, содержать в безупречном состоянии мундир, ботинки с открытыми мысами, начищенными до идеального блеска, и ногти на ногах с аккуратным маникюром. Многие пытались найти в нем хоть малейшие отклонения от всевозможных стандартов — кто-то не мог подчиняться приказам человека с тонким голосом, другие не могли уважать офицера, который практически не улыбается. Иногда ему казалось, что он провел последние двадцать лет в изучении шестидесяти вариантов актерского мастерства, с особой ролью для каждой ступеньки лестницы, ведущей к успеху.

Особый стиль выхода из порта был возведен в ранг культа; людям нужно внушать уверенность в себе и целеустремленность, чтобы они не оглядывались и безропотно повиновались любым его командам.

«Ладья» не была флагманом флота. Крейсер среднего размера уже выдавал свой возраст, и несколько лет назад его переоборудовали для поддержки ослабевшего зимнего флота Слипстрима. Однако это был еще вполне хороший корабль; сто футов длиной, тридцать в диаметре, цилиндрической формы, но с загнутыми краями, заканчивавшимися зловещего вида шипами-таранами. Его толстый деревянный корпус украшали люки и порты, в которые можно было высунуть винтовки, выдвинуть ракеты, реактивные двигатели, тормозные паруса или, если того требовала ситуация, выкинуть бунтовщика. Сейчас судно висело в воздухе рядом с причальными платформами, в миле от Адмиралтейства, и часть люков находилась в открытом состоянии. Солнце сияло из-за доков, переходные мостики которых отбрасывая длинные изгибающиеся тени на янтарный корпус судна, а языки света заглядывали и блуждали по внутренним лабиринтам. Внутри корабль представлял собой ряд взаимосвязанных ячеек, сделанных из деревянных решеток, через которые можно было видеть работающих мужчин или темные бока обтянутых брезентом и перевязанных ящиков. Металлические ячейки служили складами оружия и боеприпасов. А в носовой части судна, за мостиком, лениво вращалась центрифуга. Всем полагалось проводить в центрифуге по несколько часов в день, и ему тоже — для поддержания должной боевой формы на протяжении всей экспедиции.

Капитан Джон Сембри отдал честь адмиралу. Офицеры выстроились в шеренгу в воздушном пространстве позади него, пальцы их ног смотрели точно в одном направлении.

— Корабль готов, сэр, — доложил Сембри.

Чейсону хватило беглого взгляда, чтобы убедиться — все в полном порядке, экипаж вкалывает на совесть — или по крайней мере создает такое впечатление. Если все действительно готово, то большего и не требуется.

— Очень хорошо, капитан. Я буду на мостике. Продолжайте. — Он повернулся и быстро перебрался по канату под центрифугой в направлении носовой части.

На пути к мостику адмирал проверил свою каюту. Венеры там не было. Не было и ее багажа. Закипая от злости, он продолжил путь к цилиндрической кабине за передней батареей ракет. Штурман и рулевой встретили его вопросительным взглядом. Они еще не получили приказ, но уже готовились взять курс на Мавери. Он собирался удивить их.

Но, очевидно, все же не сейчас.

— Где она? — требовательно спросил он у младшего офицера. Тот вытянулся по стойке смирно, медленно поднимаясь вверх и в сторону от предписанного штатным расписанием поста.

— Сигнальщик передал, что она в пути, сэр!

— И когда это было?

— Пол… полчаса назад, сэр.

Адмирал отвернулся, чтобы офицер не увидел выражения его лица. Он искал, чем бы заняться — покритиковать швартовку, сложить карту, — когда штурман подал голос:

— Она здесь, сэр, — с некоторым облегчением сообщил он, подплывая к иллюминатору. Чейсон одним шагом преодолел разделявшие их пятнадцать футов, чтобы посмотреть в указанном направлении.

В двадцати ярдах от судна, подбоченясь, стояла в клетке погрузочной стрелы длинноволосая женщина с гордо вздернутым носом и густо подведенными бровями. На ней был до нелепости яркий комбинезон, излишне плотно облегавший ее во всех нужных (или, правильнее сказать, ненужных) местах. Беспокойные пальцы выдавали волнение, но лицо было напряженным и сосредоточенным. Подчиняясь ее указаниям, несколько матросов проталкивали через узкий выход клетки небольшую горку корзин и чемоданов.

Чейсон надеялся увидеть вовсе не Одри Махаллан, поскольку полагал, что этот пассажир уже находится на борту.

Забывшись, он неодобрительно нахмурился, как будто она могла увидеть его через залитый солнцем корпус.

— Этот… костюм… не годится, — пробурчал адмирал едва слышно.

— Две женщины на борту, сэр, — сдержанно заметил штурман. — Это…

— Вовсе не беспрецедентно, — мягко закончил Чейсон. — На кораблях Вирги, Барготт, существует давняя традиция в отношении женщин-офицеров. В том числе в просвещенном княжестве нашего почтенного Кормчего.

— Никак нет, сэр… то есть, так точно, сэр.

— Пригласите оружейного мастера в штурманскую рубку, когда она поднимется на борт. Я встречу ее там. — Обделив прочих своим вниманием, Чейсон покинул мостик.

Расположенная за мостиком штурманская рубка традиционно считалась святая святых командира корабля. Никому не позволено было вторгаться туда, кроме старших офицеров и самого Чейсона — никому, за исключением одной личности, каковую он и обнаружил, войдя в похожую на барабан каюту. Гридд, штурман Чейсона, был неправдоподобно стар и скрючен настолько, что не мог разогнуться даже в невесомости. Когда Чейсон вошел, он пытался вытащить крошечную рубиновую скрепку из гнездышка на изгибе двух тончайших волосков главной карты.