Вызванный патрульный катер уже ждал гостью.

Громко хлопнув дверью, Эгле уехала. Вернуть ребенка любой ценой – превратилось в навязчивую идею. Работа в корпорации не сильно утомляла красавицу. Вся ее деятельность сводилась к приходу в офис и требованию денег. Все решения принимали специалисты, вовремя нанятые отцом дамочки. Поэтому, прилетев в Вильнюс, она подняли на ноги всех юристов, специалистов по НЛО, священнослужителей и прочую подобную им публику. Но все они, точно сговорившись, отвечали, что связываться со спецслужбами волшебной страны, а тем более открыто вредить ее сотруднику – очень вредно для здоровья. Так вредно, что можно до старости не дожить. И не помогали ни баснословные гонорары, ни угрозы, ни шантаж, ни слезные мольбы о помощи.

Эгле несколько раз пыталась похитить сына, но ее верные боевики под любым предлогом отказывались от такого задания. А местные "братки", услышав название места, откуда надо выкрасть мальчика, убегали прочь от сумашедей бабы.

Женщина стала много пить, пристрастилась к наркотикам. Ее бизнес трещал по швам.

Ее муж ушел к секретарше, этой серой мышке, которая подарила своему любовнику очаровательную девочку. И он все-таки усыновил того самого парнишку из приюта. В голове звучал голос колдуньи "Ты променяла душу на сундук с деньгами и барахлом!

Наслаждайся свободой!" Но самым страшным кошмаром был ровный голос ее сына: "Я Вас не знаю, госпожа!" Этот ужас преследовал ее всюду: и в постели с нужными людьми, в мрачном притоне среди наркоманов, и на светском рауте, и на бандитской сходке. "Я Вас не знаю, госпожа!" – слышала она от каждого малолетнего попрошайки на вокзале, от каждого играющего в скверике малыша. Несчастная бизнес-леди была готова отдать все свое состояние, чтобы только не видеть в изумрудных глазах сына этого леденящего душу холода, не слышать этой страшной фразы.

Избавиться от кошмарных видений не ей помогли, ни святила психиатрии, ни католические священники, ни православные "батюшки", ни деревенские знахарки. Все они, почувствовав приближение Эгле, или спешили по срочным делам, или просто демонстративно закрывали двери перед ее носом. Женщина негодовала. Но что толку!!!

И вдруг Эгле будто прозрела. Она поняла, что глупо и пошло растратила свою жизнь,

– "жизнь для туловища". Никто из ее высокопоставленных мужей и любовников не любил ее. Даже те, которые готовы были уничтожить своего соперника ради прекрасной дамы. Они просто использовали ее деньги, связи, возможности, ее неотразимую внешность, ее бешеный темперамент. Они все для Эгле были денежными мешками, она для них – "дорогой куклой", "переходящим знаменем", символом удачи и процветания. Единственный, кому она действительна была дорога, так это смешной зеленоглазый парень. Он похож на выросшего, но так и не повзрослевшего, Питера Пена. Самое счастливое время в ее жизни – это те два года, которые она провела на тихом лесном озере, и лучшее, что сделала – родила сына.

Как Ник смотрел на нее! Как смотрел… Как старался доставить ей удовольствие, иногда превозмогая боль. Как терпел ее капризы, и защищал от нападок своих друзей и родственников. Как покрыл преступление, фактически все простив.

А как он радовался, когда Эгле родила мальчика, как он переживал за нее в этот трудный день. Не пил пиво, не развлекался с друзьями, а был вместе с женой.

Держал ее за руку, побледневшими губами шептал молитвы, просил высшие силы не отнимать у него подругу. От его присутствия уходила боль, утраивались силы, появлялась уверенность, что все закончится хорошо. И как радовался Ник, видя, что она жива, что с ней все в порядке. О, если бы хватила ума это оценить вовремя.

Женщина опять посмотрела на себя в зеркало, и ей на глаза попалась красивая открытка с ангелочками. Она узнала подчерк Эрика.

"Такой любви ты знала ль цену?

Ты знала – Он тебя не знал!" – было написано на обороте.

И ведь Эгле сама когда-то любила Ника. Любила эти красивые зеленные глаза, буквально сходила с ума от этого стройного мускулистого тела, от сильных, но таких ласковых рук. Когда-то она любила целовать каждый шрам, каждый рубчик на бронзовой от загара коже, слегка пахнущей рыбой. Теперь его целует другая женщина, и он млеет от ее ласки. Этот Ник теперь другой дарит свою безграничную любовь и бесконечную нежность, другую ласкают его руки, другую целуют его губы.

О, если бы все можно было вернуть, переписать набело!

Ее сын, которого она в таких муках родила, был бы теперь ее гордостью, а не позором. И есть, чем гордится – мальчик умный, сильный, красивый, имеет настоящих друзей. Если бы она была умнее тогда, не приходилось бы сейчас тайком следить за своим ребенком, часами просиживая перед хрустальным шаром, позабыв про сериалы и поклонников, в тайне радоваться его успехам. И все время думать: как он там, не обижает ли его та, другая? Сейчас не сжималось бы так ее сердце, когда ругали маленького Ника папа и дядя за его проделки. Она бы могла прижимать к своей груди живого мальчика, а не фотографии и отчеты, не изображение в хрустальном шаре.

Бедная женщина очень страдала от своей беспомощности. Она могла видеть своего сыночка, того самого, который совсем недавно казался ей таким противным. Могла видеть, но ровным счетом ничего не могла для него сделать. Не могла даже крикнуть: "Берегись, сыночек, сзади!", когда видела позади него медведя. Конечно, кричать она могла сколько угодно, но для ее сына слова не долетали. Мать переживала, когда он спотыкался, когда обдирал руки, пропускал удары на тренировках. Она, казалось, чувствовала его боль и обиду, видела его синяки и ссадины, но не могла даже приласкать своего ребенка.