– Войди в него, малыш.

Мне, Наставнику,– приказывали!.. Но яркий луч, подобно шпаге, ударил из кармана моего френча прямо в облепленное снегом лицо падающего на меня человека, и его падение превратилось в еле заметное перемещение, а луч штуковины, окрасив его лицо по очереди в алый, синий, лиловый, винно-красный, бледно-лимонный цвета, словно снимал с человека маску за маской, сдирал слой за слоем, как луковую шелуху. Неизвестная сила понесла меня навстречу, и снова пространство шлепнулось на новую грань, и я увидел перед собой Коленкура, который, стоя на коленях, сдирал мокрый снег с моих глаз и кричал, весь в слезах:

– Dieu! Dieu! Qu'avec vous donc, sir?

– … laisser moi…

– L'empereur est mort! – крикнул он подбежавшему коннетаблю Луи.

– Bas les mains, burlesque! *

(* – Боже! Боже! Что с вами, ваше величество? – … Оставьте меня…– Император мертв! – Руки прочь, шут! (фр.))

Из моей груди в глаз Коленкура вонзился божественный луч толщиной с вязальную спицу. Бог не оставил меня. Миллионы солдат ждали моего приказа. Одним мановением руки я мог двинуть свои победоносные армии на любого врага. Они вброд перейдут море от Дувра через ненавистный Па-де-Кале. «Я жив!» Впереди меня ждет железный венец лангобардских королей, венец, которым был коронован еще Карл Великий. «Черт побери, я еще жив, Коленкур!– воскликнул я, выдирая пальцами багровый луч из его правого глаза, и пространство вновь перевернулось.– Но что со мной? У меня будто нет ног…»

Меня подхватили руки свиты и понесли, заслоняя от снега и ветра. О, это было удивительное чувство, я был как червяк в самом центре наисладчайшего яблока, и это яблоко называлось – власть. Мое тело распростерлось над землей, и я повелевал миром: позади были Тулон и Пьемонт, сладкий день победы под Лоди, вечер, когда я понял, что призван влиять на судьбы народов, позади лежали пирамиды Египта и аплодисменты 18-го брюмера, наконец, голова еще помнит тяжесть короны, которая три месяца назад увенчала мои победы… но почему я тогда не чувствую своих ног?

«Я здесь, ничего не бойся, малыш! – сказал вдруг голос (кому? мне? великому императору?!).– Он просто отморозил ноги, и его еще можно спасти. Внимание, мой мальчик, до развилки во времени осталось пять минут…»

Отвратительная и жестокая сила выдернула меня из мундира, из тела императора, из сердцевины восхитительного яблока власти и понесла сквозь туннель в снежной стене в сторону мрачного здания, утонувшего в снежных волнах невдалеке от дороги. Оно было разрезано все тем же всемогущим лучом штуковины так, что я разом видел его потроха, его сечение, безлюдные переходы, кельи с распятиями, трапезные. Могучая рука придвинула меня вплотную к человеку в черном, который неподвижно стоял у окна. Я буквально навис над его плечом, за его жирным затылком в коротких волосках, тронутых сединой. Я был острием мыслящего луча… впрочем, я уже был сам тем человеком в черном и – о чертовщина! – я уже пучил из этого черепа водянистые глаза, глядя через мутное окно туда, где у запертой наглухо двери монастыря прыгала, как стая обезьян на снегу, в пурге и бешено колотила в запоры пьяная ватага дикарей: уланы и пара гвардейцев в странных камзолах из алого бархата, расшитых золотыми пчелами. Один из ватаги – мордастый улан в парадной кирасе – достал револьвер и, подышав на холодный курок, стал палить по окнам, что-то выкрикивая и указывая рукой назад, туда, где к воротам несли на руках… меня, императора французов Наполеона I.

Буря чувств захлестнула мой мозг.

«Ну вот, мой мальчик, пора. Решай… если настоятель откроет дверь – император спасен, если нет – то спустя два дня ему отрежут обе почерневшие ступни и история пойдет другим путем…»

– Отец Клод!

Я с трудом оторвал взор от тела, распростертого на руках свиты.

Вбежавший в кабинет отец Жак испуганно доложил о том, что у двери рвется в монастырь орава французов, что, если верить их пьяным крикам, среди них король, что они погибают в ужасной пурге.

– Что делать, ваше степенство?

Его страх вернул мне силы, и, разжав зубы, я воскликнул на какой-то тарабарщине:

– Vive l'empereur! Откройте немедленно. Я сам окажу ему помощь. Al? a jacta est! *(– Да здравствует император!.. Жребий брошен (лат.).)

– Открыть? – выпучил глаза Жак.– Но, ваше степенство, недалеко постоялый двор, пусть эта напасть минует святую обитель.

«Открыть? – спросил голос и, помолчав, добавил: – Что ж, значит, наши опасения не имеют значения. Открой, мой мальчик, это твое право, право Архонта».

И вновь мир сделал очередной кувырок, и в страшных мучениях я раздвоился, одновременно сбегая вниз за отцом Жаком по узким ступеням в трапезную и одновременно качаясь на верных руках свиты, которая в панике и слезах несла меня в мрачное помещение, и я следил, как плывет в вышине закопченный вечностью потолок. Там клубились в пушечных облаках артиллерийского штурма мои победы.

Я встал и не почувствовал своих ног. Шатаясь, опять повалился на руки: меня понесли к креслу. Мой верный Маршан попытался снять любимый мундир гвардейских егерей, я перестал сопротивляться: и только вид подползающего монаха привел снова меня в чувство. Смертные не должны видеть мук на лице Директора вселенной – я пнул сапогом, пытаясь попасть ему в грудь, но цепкий отец-настоятель уцепился за правый сапог, крича:

– Ваше величество, вы обморозили ноги. Дайте мне нож, надо разрезать сапоги… господа генералы, ради бога, нож!

– Сир,– наседал Коленкур,– вы должны спасти себя ради Франции.

Я махнул рукой, процедив сквозь зубы:

– О, trouve toujours plus de moine que de raison…* (– Монахов всегда встречаешь чаще, чем здравый смысл (фр.).)

В свите еще нашлось несколько трезвых голов, сумевших оценить мой юмор даже в столь роковую минуту.

Мне протянули нож; я со страхом глядел на нож в руках монаха; нож легко распорол прекрасную кожу на голенищах.