– Хорошо, я посмотрю,– прошелестел двенадцатый пересохшими губами.

Нарушая всякий этикет Правильной школы, я схватил ученика за плечи и затряс изо всей силы.

– Что хорошо? Что это все значит? Отвечай, негодник!

Его голова запрыгала мячиком.

В этот момент море хлынуло из экрана во дворик, и нас подхватила могучая и нежная волна. Вода! Бррр… Тонны голубой невесомой воды. Воды, которая не лезет в нос, в уши, а обтекает тебя, как рыбу, не мешая дышать, не прилипая к коже, превращая тебя в непотопляемый сосуд. Мое тело оторвало от земли и с легкостью водяного пузырька понесло вдоль школьной стены вверх, на поверхность неведомого океана, я чудом успел схватиться за ржавые перильца дрянного балкончика на третьем этаже, а ученика пронесло дальше, вверх, все выше и выше. Я с ужасом открывал рот, но не захлебывался. Вода всегда вызывала во мне отвращение! Пытаясь хоть что-то понять в этой чертовщине, я снова отыскал взглядом мальчика. Странное дело, вода была так чиста, что казалось, ученик парит в небе, как птица, а пенные пятна на морской поверхности можно было легко принять за облачка. Там навстречу воспитаннику плыла невероятная исполинская рыбина с массивными лапами-плавниками. Она была одета в литую чешую, тысячи радужных солнышек пылали в каждой перламутровой чешуйке, рыба переливалась драгоценным слитком. Она и пугала, и восхищала. Вот чудище распахнуло пасть живодера, усаженную сотнями костяных иголок, и что же? Воспитанник бесстрашно коснулся ее глаз, а затем, вцепившись в плавники, со смехом оседлал рыбину, как маленькую лошадку в парке развлечений. И перламутровая махина подчинилась ему. «Надо доложить Директору», – решил я, не в силах оторвать глаз от зрелища, мне даже захотелось туда же, на вершины волн, вон из преисподней подводного царства… стоп!

– Я понял тебя, малыш, – сказал океан, – до свидания.

И все разом исчезло: море, рыба, переливы света. Мальчик, кружась, как осенний листок, тихо спланировал вниз. Я ни жив ни мертв стоял на балконе, я был абсолютно сухим, если не считать тонкого слоя пота на лбу. Ученик стоял внизу и потрясенно смотрел на меня с кучи шлака.

Из школы донесся вой сирены – закончился очередной урок.

«Поднимайся», – хотел было крикнуть я, но ограничился жестом.

Это был нетерпеливый, слишком эмоциональный жест. Чувства мои явно вышли из рамок.

Воспитанник поднимался долго, и лицо его мне показалось заплаканным.

Через несколько минут мы вошли в кабинет. Захлопывая дверь, я чуть не забыл включить световое табло: «Вход воспрещен».

С облегчением спустившись в привычное кресло, я пристально посмотрел в глаза воспитанника, который – я не узнавал – покорно стоял у кабинетного стела, сложив руки по швам. И все же он не чувствовал себя виноватым, нет. Тут было что-то другое: в его глазах таилось упрямство, и вызов, и… печаль. Убрав в стол его личное дело, я спросил:

– Что это было?

– Не знаю, Наставник.

– Почему ты так вел себя?

– Он… не злой, он добрый целакант…

– Говори громче, не мямли! И отвечай полным ответом, двенадцатый.

– Да, Наставник.

– Ты всего лишь ученик шестой ступени. Ты не имеешь права на поступки. Ты, видно, забыл кодекс? Что сказано в пункте восьмом шестнадцатого параграфа?

– Присутствие Наставника освобождает ученика от любых действий.

Я изобразил на лице подобие поощрительной улыбки.

– И все-таки, зачем ты испортил экран?

– Он говорил мне, что я должен обязательно вмешиваться. Можно даже кричать, топать ногами, показывать язык, бросаться камнями или зайти внутрь, если не страшно, можно…

– Достаточно!

В золотистой маске на стене замигал зеленый огонек вызова: «Наставник, Наставник, – пропел мелодичный голос, – на уроке верной истории нет ученика шестой ступени под номером двенадцать…»

Я включил обратную связь и объяснил надзирателю, что ученик у меня на воспитательном часе.

Маска на стене потухла.

– Послушай, воспитанник, ты мне должен рассказать все начистоту… иначе…

Ученик поднял голову, и я увидел его упрямое веснушчатое лицо. В глазах не было испуга, наоборот, мелькнуло что-то похожее на усмешку. Нет, этот ученик определенно крепкий орешек. С ним придется повозиться. Он даже не соблюдает форму учтивости.

– Я сказал правду, Наставник. Где дедушка сейчас, я не знаю. Он рассказал мне про живые картинки и подарил ту штуковину.

Мальчик кивнул на штуковину. Она лежала на моем столе. В ее овальном черном зеркальном боку отражалась вся комната.

– Честное слово, я больше не видел его.

– Ты продолжаешь лгать?

В личном досье значилась его школьная кличка: Вруша.

– … ты продолжаешь лгать об этом… об этом дедушке…

Я не мог найти подходящего выражения.

– На курьих ножках… – подсказал ученик вполголоса.

«Может быть, он болен?» – подумал я, но тут же спохватился – случившееся на заднем дворе не оставляло сомнений в реальности виденного и пережитого, а Наставник всегда разумен. Пункт второй, первый параграф…

Двенадцатый молчал. Он упрямо уставился под ноги и продолжал крутить носком сандалетки, словно ввинчивая ее в пол, словно протирая дыру.

– Ты знаешь, что делают с непригодными к обучению?

Он не поднимал головы, но я заметил, как ресницы его дрогнули. Кажется, он испугался.

– Кто твой ученик для порки?

Он ответил тихо, под нос, неразборчиво.

– Повтори громче.

– Ка… двадцать восемь…

Я надавил кнопку вызова, и маска зарделась теплым светом. Воспитанник прижал ладошки к груди, глаза его потемнели. Кажется, он вот-вот расплачется.