Мы удержали рубеж. И, наверное, я как его командир сыграл не последнюю роль.

Постоянные атаки пассов привели к тому, что от наших укреплений ровным счетом ничего не осталось. Там, словно линией, разделяющей своих и чужих, возвышались груды камней и остатки стен. Обороняли даже этот сомнительный рубеж.

Прилетел наконец Игорь. Восхитился тем бедламом, что мы наворотили. Получив приказ вести в атаку наших бойцов на помощь почти прорванной линии обороны на севере, он сделал проще… Он выиграл войну.

Он поднял капсулу и повел ее на батареи врага. Положив три ракеты, он, собственно, их и уничтожил. Потом он сделал круг почета, распугав конницу пассов, и полетел выполнять приказ. Когда подошли мушкетеры и кавалерия, мы уже с час дурью маялись, загорая в лучах редкого зимнего солнца.

На седьмой день войны мы от обороны перешли в наступление. Я вел войска, хотя до тошноты надоело нюхать пороховой дым. Игорь, предлагавший мне отдохнуть с ним в Тисе, улетел один. Он сказал, что передаст радостные новости и скоро вернется.

У меня к началу похода на север было пятьдесят тысяч пеших воинов и около семи тысяч верховых. В Горге, встретив невероятное сопротивление, я – лично, с излучателем в руках – повел отряды на улицы города. Господи… На одной улице могло быть до десяти баррикад. Город защищали все. И взрослые, и дети. Мы были жутко разочарованы тем, что нам досталось после штурма. Из двадцатитысячного населения города в живых осталась половина. Самая голодная половина. Они принимали из наших рук еду и уже не брезговали. В Горге мы оставили гарнизон и двинули на следующий торговый город.

Спустя три месяца мы подошли к столице. Нас оставалось меньше сорока тысяч. И тут я понял, что все до этого было цветочками. Пассы сохранили армию. Шестьдесят тысяч ополчения и регулярных войск встретились с нами в чистом поле.

Пощады никто не просил. Наши двести пушек рвали металл кирас и впивались картечью в тела. Я не пускал пехоту, пока враг не достиг батарей. И потом я повел в бой гвардию. За нами потекло остальное воинство.

Мы отбили батареи. Мы встали у орудий. Мало кто умел обращаться с ними. А канониры полегли, защищая своих чугунных товарищей. Зарядив сколько-то орудий, мы дали сигнал нашим отступить за бруствер. И вжарили в упор единым залпом. Мы остервенело чистили стволы и заряжали снова. И еще один выстрел успели сделать, прежде чем пришлось снова стрелять из излучателя. Уже не успевали заряжать пистолеты и ружья. Сломав мечи и сабли, дрались прикладами и ножнами. И с кулаками бросались на пики. Но снова освободилась батарея, и я вновь приказал заряжать орудия. Снова мой помощник замахал флагом и затрубил, требуя отступления за орудия. И мы зажгли порох в каналах. Грохот – и миллиарды осколков металла понеслись вперед, снося врага сотнями.

Я уж не знаю как, но мы победили…

Я сидел посреди трупов на уже остывшей пушке и глупо смеялся, глядя на свои трясущиеся потемневшие руки. В это время солнце заслонила тень и наша капсула села на поле, придавив посадочной платформой с десяток трупов.

Люк открылся, и вниз спрыгнул Игорь. Неудачно. Он поднялся, весь перепачканный кровью, и сказал:

– Знаешь что… В Ристе даже я такого не делал.

Я был благодарен, что именно он взял командование армией… Хотя какая к черту армия… Нас осталось меньше пятнадцати тысяч… точнее, почти восемь тысяч пеших и пара сотен гвардейцев на пьяных от кровавого запаха лошадях-керах. И ополчение, из которого многие свой первый бой приняли именно там.

Игорь из главного излучателя капсулы снес и ворота столичной ограды, и кусок стены. Прошелся над ней, сжигая пороховые склады и орудийные расчеты.

Столица, на радость нам, почти ничего не соображающим от слабости, окуталась дымом, и сотни страшных взрывов прогремели в тот вечер и ночь в горящем городе.

Всю ночь над нашим лагерем, заливая округу посадочными огнями, провисела капсула. А утром пришло долгожданное подкрепление. Никого из выживших в главном сражении я не пустил в город на штурм его улиц. Я помнил, сколько положил на улицах других городов. И дал шанс им, пережившим такое, прожить еще немного. Взяв город в кольцо, мы стали ждать подкрепления, пока оставшийся гарнизон врага и жители столицы голодали.

Через пару недель, когда город уже дважды затевал переговоры о почетной сдаче, подошло подкрепление из дальних и безопасных гарнизонов. Видя это, Патма сдалась без уличного сопротивления. Прилетел Игорь и сверху через оптику контролировал занятие города нашими бойцами.

Следующую ночь мы с Игорем спали во дворце властелина Пасской империи. Сам он тоже оставался во дворце, только в более скромных комнатах, закрытый вместе со своими наложницами. Утром мы вызвали его и спросили, признает ли он власть Тиса над его империей? Конечно, сказал, что признает. Он написал отречение в пользу малолетнего правителя Тисской империи и прочитал его на центральной площади. Погрузив его с имуществом на телеги и предоставив ему сундук его же монет и кошелек наших (больше просто под рукой не оказалось), мы отправили бывшего властелина к его родственнику – королю одного из северных государств. С ним ушли караван преданных ему людей и гарем. Мы никого больше не держали. И убивать что-то больше никого не хотелось – уже тошнило. Комендантом Патмы назначили моего верного помощника на протяжении всей этой войны. Оставив ему гарнизон в пять тысяч воинов, мы поехали обратно. Судьба остальных провинций пассов нас почти не интересовала.

На совете в Тисе спустя три месяца мы подвели итоги кампании.

– Поставленной задачи расширения на север добились. Прекращения поставок дикарям запада… – я вздохнул, изображая облегчение, – тоже добились.

Улыбнулись все, даже Ролли, которая, как мне казалось, ненавидела меня не только на словах, но и на деле. Игорь, закуривая очередную, неизвестно где взятую сигарету, продолжил:

– Валюту свою сделали. Ввели ее на территории всего известного нам мира. Даже в Наеме теперь она – вторая валюта для расчетов. Монетный двор надрывается, штампуя деньги. Даже ввод монет большего номинала не помогает. Резкий дефицит.