По крайней мере, если мать найдет эту книгу до того, как Элла успеет ее выбросить, то увидит, как она ненавидит ее.

Она спрятала обрывки в ящике, где лежали свитера, за несколько секунд до того, как Джульетта толкнула дверь в ее комнату.

— Что-то ты тут притихла!

— Я была… кое-чем занята.

— Вот и хорошо. Я пришла пожелать тебе спокойной ночи, поскольку мы с твоим отцом собираемся поговорить. Папа тебя целует.

Элла подскочила, и обняла Джульетту за плечи. Она поцеловала ее сухую, в выступившей сеточке сосудов, щеку:

— Споки-ноки, мамулечка, я тебя люблю! А этот поцелуй — для папы.

Джульетта удивилась, но не отшатнулась.

— Давай ложись — только тихо, Фрэнк уже спит.

Было без чего-то девять. Элла взяла щетку, и начала обычный ритуал расчесывания. Когда с одной стороной было покончено, она наклонилась и включила радио. Фрэнк помог ей настроить его на волну «Гэлакси-101». Громкость была минимальной, на цифре 1, так что оглушительная поп- и рок-музыка звучала едва ли громче ее дыхания.

Вдруг она услышала голос отца.

Сначала она подумала, что он, должно быть, позвонил в прямой эфир, и чуть повернула рычажок громкости, чтобы расслышать, что он говорит. Она не могла взять в толк, зачем ее отцу понадобилось звонить на радио «Гэлакси», но это точно был его голос.

А потом раздался голос матери. Голоса их обоих. По радио…

Щетка остановилась на полпути, и длинный локон обвился вокруг руки Эллы.

— Не понимаю, с чего бы Холли нас разыгрывать, это так странно — выдумывать подобные вещи, — говорила Джульетта. Ее голос звучал расстроенно. Когда она расстраивалась, всегда начинала хуже говорить по-английски. В хорошем расположении духа, а особенно когда в желудке у нее плескался стаканчик вина или джина, произношение становилось гораздо лучше.

— Она же думала, что я из нее вот-вот душу вытрясу, — проворчал Кен. — Она была слишком чертовски напугана, чтобы врать мне.

Отец не стал бы говорить такого по радио. И уж ругаться точно бы не стал. Там был еще какой-то звук, как отдаленный фон, — похоже, работал телевизор.

Элла прокралась на лестничную площадку и прислушалась. Голоса снизу усиливались доносившимися из ее радиоприемника. Благодаря какому-то непонятному феномену она подслушивала их разговор. Это было никакое не радио «Гэлакси-101», она действительно слышала своих родителей.

Элла уменьшила громкость, и прильнула ухом к динамику.

— Я тебе скажу, с чего я поверил Холли, — услышала она голос Кена. — Из-за своего ремня. Я замахнулся на нее ремнем, и она заставила пряжку взорваться. Я слышал. Было похоже, как печатная форма на прессе трескается, получается такой особенный звук, когда это происходит. Тот был точно такой же. А на пряжке был серебряный крест. Он принадлежал моему отцу, церковь ему преподнесла. Серебряный крест. Ты мне помогала его искать. Ты же пропылесосила с тех пор всю комнату, так ведь? И не нашла его. Он ведь не просто улетел. Я слышал, как он взорвался, это не моя фантазия. Серебряный крест. Так что же это, если не происки дьявола?

— Кен, нет!

— Не говори мне «нет»!

— Прости, я не это имела в виду…

— Не смей никогда говорить мне «нет»!

— Прости, конечно, я не права, это просто вырвалось, я задумалась… Я вспоминала…

— Что ты вспоминала?

— Это случилось, когда Сильвии было столько же, сколько Элле. Может, чуть меньше.

— Что?

— Случались вещи, немножко похожие на это.

— В твою сестру тоже вселился дьявол? Могу поверить!

— Только это было непохоже на дьявола. Священник назвал его проказливым духом.

— Ах, да! Эти ваши кафолики– священники. Нам нет никакого дела до того, что там несут твои кафолики.

— Нет-нет! Конечно! Ты знаешь, я больше не католичка. Но это есть много лет назад. До того, как я тебя встретила. И конечно, мой отец идти к нашему священнику. У него было какое-то немецкое слово для этого…

— Что, полтигейст, так, да? И что же он творил, этот дьявол-полтигейст?

— Ну, не так было скверно, как с Эллой. Он бросал вещи. Как то, что Холли рассказывала про класс. Вещи повсюду летали. Однажды он схватил сыр, большой круг козьего домашнего сыра, и кидает этот сыр прямо в портрет нашей умершей мамы. Трах! Фотография висит на стене, и она падает и разбивается. Сильвия плакала и плакала, а потом очень громко закричала куда-то в воздух: «Прекрати, прекрати, я тебя ненавижу!» А потом она топтала портрет нашей мамы. Она думала, что этот призрак — это наша мама.