— Это бред.

— Не веришь мне?

— Я ничему не верю.

— Ты кресты нашел. Хочешь знать, зачем они?

Глеб кивнул.

— Было уже здесь такое. Ребенок привел беду. Мальчик… Мы защититься хотели, хотели ребенка сберечь. Да не смогли. Все повымерли, до единого. И опять будет так же. Только хуже, потому что рассержен черт. Думаешь, это ты в лес пошел? Врешь парень — он тебя повел. А ты, как баран под мясницкий нож.

— Она моя сестра.

— Нет! Нет у тебя больше сестры. То, что живет с вами — кукла. Она только пища и тропа, в ней больше нет ничего святого. Она просто вещь, без души и сердца. Ей сохранили облик, чтобы вы тронуть не смели, но под лицом этим пустота. Зло. Ты можешь убить ее или дать ей убить других. Вот и весь твой выбор. А ее уже не спасешь. Нет ее больше.

— Ты кто такой? Почему тебя эти гады слушаются?

— Я твой друг. Понял? Акромя меня, больше друзей у тебя нет. Меня Господь здесь оставил, для помощи. В этом мой крест. Я помогу тебе. Только и ты сам себе помоги. Я знаю, что тяжело тебе, знаю, что искушаем ты. Но нет другой дороги.

Неожиданно Глеб почувствовал, будто чья-то рука опустилась ему на плечи. Невидимая и непреодолимая сила потянула его вниз, заставляя лечь. Веки сделались тяжелыми, ему очень захотелось спать. Подбородок опустился на грудь.

— Спи. Можно теперь. Я присмотрю. И хворь твою сниму. Ты об этом теперь не думай — о другом размышляй.

Глеб закрыл глаза.

— И еще тебе скажу напоследок. Жалость — твой враг и его оружие. Поддашься ей и пропадешь. У тебя больше нет сестры. Запомни это. Прибрал он ее. Так не дай забрать прочих.

Анна положила трубку и немного посидела рядом с телефоном, чтобы успокоиться и уложить в голове разговор. Как она и предполагала, разговор с СЭС не дал никаких результатов. История о мухах не произвела на них впечатления, девушка на другом конце провода сообщила знахарке, что для леса это вполне нормальное явление. Что же касается заболевшего, то с этим нужно обращаться в поликлинику, а не к ним. Анна не хотела сдаваться — она стала убеждать, рассказывать о своих подозрениях, постепенно все больше возбуждаясь и, наконец, потребовала, чтобы на ферму прислали людей с оборудованием и в защитных костюмах. Непременно в костюмах. Ее не потрудились дослушать до конца, и короткие гудки оборвали излияния Анны на полуслове. Она осталась сидеть, как оплеванная, чувствуя себя полной идиоткой. А в груди змеей извивался страх.

«Беспомощны. Мы беспомощны»

И еще кое-что усугубляло ее страхи: знахарка ощущала изменения, будто что-то проникло в нее там, в лесу и медленно разворачивалось внутри. Она чувствовала угрозу. До сих пор себя и свой дар она воспринимала как целостное нечто, пусть необъяснимое, но привычное и послушное. Это было, словно комната, в которой Анна знала каждый угол, каждую трещинку на стене. А теперь в этой комнате поселились тени. И они пугали ее.

— Так я и думал, — сказал Федор, выслушав отчет о звонке. — Я бы и сам тебе не поверил.

— Получается, больше делать нечего…

Журналист подтянул одеяло повыше.

— Сваливать отсюда надо, пока не поздно. Ничего мы не сделаем.

В этот момент Анна наконец поняла — поняла окончательно, что Федор не такой, каким она его себе представляла. Каким рисовала в памяти и воображении. Он вовсе не герой и не защитник. В сущности, его даже нельзя было назвать приятным человеком. Все в нем оказалось как-то плохо и скользко. Теперь он выглядел совершенно чужим и каким-то неуместным в этой кровати. Анна почувствовала смущение и злобу, сидя рядом с ним. Силы покинули ее, и она просто молчала, глядя на угол подушки.

— Что молчишь?

— А что говорить?

— Хочешь остаться? Хочешь разыгрывать героиню?

— Ничего я не хочу.

Анна встала, и Федор тоже откинул одеяло и сел на кровати. Он покачнулся и прижал ладонь ко лбу.

— Ого!

— Ложись! Тебе лежать надо.

— Какое лежать?!

— Ты на себя погляди. На ногах ведь не стоишь!

Федор посмотрел на нее. В его взгляде читались тоска и раздражение. Он снова лег и натянул одеяло.

— Засада. Нахрен я сюда поперся, идиот.

Анна отвернулась и пошла к двери.

— Ты куда?

— В аптеку. Надо купить лекарства.

— Пива купи.

Настя шла молча, глядя себе под ноги. Мать тоже молчала. Полоса отчужденности, возникшая между ними вчера, еще больше расширилась, постепенно превращаясь в непреодолимую пропасть. Девушка замкнулась в себе, словно выстроила глухую стену, сквозь которую, впервые за всю ее жизнь, нельзя было пробиться.

«Она взрослеет. Наверное, именно так они перестают быть детьми».

Они шли рядом, терзаясь каждая своими мыслями, разделенные и одновременно объединенные неизвестностью.

«А может, она беременна? Господи, только не это! От кого?»

Лиза стала перебирать в уме всех ухажеров дочери, благо их было не так много. Мимо ее лица, буквально в паре сантиметров, темной стрелой пронеслась птица и улетела в яркое синее небо. Но женщина даже не вздрогнула. Даже не заметила ее, полностью погрузившись в себя.

«Сказать ей?»

Настя мучалась этим вопросом с самого утра, но все не могла найти ответ. Ее смущало то, что ей, скорее всего, не поверят. Решат, что она врет, и начнут докапываться: почему она врет. Это было самое противное — сказать правду, заранее зная, что не поверят.