— Ничего!

В его интонации проскочило раздражение. Идти вперед было страшно и глупо, но признаваться в этом очень не хотелось. Не хотелось выглядеть в ее глазах идиотом и трусом.

— Как там с твоими предчувствиями?

— Здесь что-то есть.

— Круто, — повторил Федор и с тоской посмотрел вперед. Впереди высились деревья.

— Ладно. Пошли дальше.

Еще несколько минут они двигались молча. Тишина вокруг стала настолько густой, что каждая треснувшая под ногами веточка заставляла их вздрагивать, как от разрыва петарды. Несколько раз Федор замечал в ветвях движение, но убеждал себя, что это всего лишь птицы. От жаркой влаги, разлитой в воздухе, он покрылся испариной. Водяные пары конденсировались в волосах и стекали холодными каплями на лоб и лицо. Федор вытащил платок и стал на ходу протирать линзы.

— Стой!

Он вздрогнул, едва не подпрыгнув на месте, и обернулся.

— Я что-то чувствую.

— Что?

— Движение. Что-то движется. Прямо к нам.

Глеб встретил рассвет, сидя в углу комнаты. Одеяло, в которое он завернулся, пропиталось потом и больше не согревало. Озноб мелкой дрожью сотрясал тело, разрываемое одновременно и жаром и холодом. Его глаза блестели, обрамленные большими темными кругами и рассеянно блуждали по комнате. Внизу что-то звякнуло, и Глеб вздрогнул.

Боль в горле заметно усилилась, а теперь на нее еще наложилась противная слабость. Ему стоило больших усилий заставить себя подняться. Через окно в комнату пробивался робкий утренний свет. Глеб натянул халат, подошел к стеклу и прижался к нему горячим лбом.

День разгорался, постепенно поедая утреннюю дымку. Лес и поле проступали сквозь нее, обретая четкие очертания и цвет. Небо сбросило рассветную серость и наполнялось синевой. Наступающее утро было чистым и прекрасным, оно словно просилось на страницу календаря, ту страницу, где были праздники и предчувствие лета. Надвигался яркий, безмятежный, теплый майский день. Глеб глядел сквозь стекло, а в глазах отражались плывущие по небу облака. Но он не замечал красоты: его взгляд был прикован к дальнему к концу поля, где двигалось что-то большое и темное. Он проследил, как оно скрылось среди деревьев, и отвернулся.

Глеб преодолел уже половину лестницы, когда приступ кашля, неожиданно сильный, заставил его согнуться и крепче вцепиться в перила. Он поднес руку к губам, а потом внимательно осмотрел ее. Крови не было.

«Пока нет»

— Глеб? — голос дяди прозвучал, словно из радиопередатчика. — Ты в порядке?

— В полном.

— Что движется?

— Не знаю. Но это не человек.

— Черт! А что это? Напугала до смерти!

— Сейчас мы увидим.

Анна ошиблась — сначала они это услышали. Высокий, неприятный звук, чем-то напоминающий шелест листвы на ветру. То, что издавало его, двигалось быстро и бесшумно: ни одна веточка не треснула, как будто оно летело над землей. И снова первым уловил движение Федор. Что-то огромное и темное перемещалось между деревьями, стремясь к ним.

— Бежим! — крикнул он и повернулся.

Анна успела увидеть, как темнота остановилась на краю небольшой поляны, где стояли они с Федором, застыла, словно присматриваясь к своим жертвам, а в следующий миг стремительно ринулась к ним, окружив душным облаком, поглотив. Журналист закричал, Анна попыталась открыть рот, но, вместо этого упала на землю, прижав ладони к лицу. В нос ударил густой отвратительный запах, а уши наполнило громкое жужжание.

— Мухи!

Сотни, тысячи насекомых окружили их сплошной пеленой. Они ползали по лицу, пытаясь пробраться в рот и ноздри, жужжали и не давали вздохнуть. Потрясая головой, словно бесноватая, Анна привалилась спиной к дереву и увидела Федора. Рядом с ним валялся фотоаппарат, сверкая на солнце, словно огромный бриллиант, а сам журналист отчаянно размахивал руками, стараясь отбиться от мух, покрывших его, словно движущееся черное одеяло.

— Нам нужно уходить!

— Я ничего не вижу! Б..дь!

Анна подползла к Федору, схватила его за руку и потянула за собой. Она почти не видела, куда движется: мухи облепили ее и лезли в глаза — приходилось полагаться на чутье. Слезы текли из-под опущенных век, а снующие насекомые размазывали их по лицу, скользя и снова карабкаясь наверх.

Людей охватило безумие. Они ползли по земле, натыкаясь на деревья, поворачивали и снова ползли. Каким-то образом им удалось не расцепить руки и не потерять друг друга в царящем вокруг кошмаре, и Анна уже смирилась с тем, что ей не удастся вырваться из леса живой, когда между деревьев показался просвет. Собрав остатки сил, она поспешила к нему.

До кромки леса оставалось метров пять, когда мухи, словно по команде, взмыли в воздух, сформировав огромный рой, и исчезли так же стремительно, как появились. Анна с Федором вывалились на дорогу и, расцепившись, поползли в разные стороны. Они не произнесли ни слова: только хрипы и стоны вырывались наружу и тут же растворялись в вязкой тишине. А они все ползли и ползли, и только оказавшись на противоположной стороне тракта, как по команде, остановились. Федор остался лежать на земле, уткнувшись лицом в ладони, а знахарка обернулась.

Всего на секунду она увидела то, что скрывалось за маской леса. На короткое мгновение оно выступило на передний план восприятия. Оно посмотрела на Анну. Узнало ее. Выделило. А в следующий момент все исчезло. Свет перед глазами померк.

Федор разлепил глаза и увидел над собой потолок, обитый вагонкой. Он несколько минут пролежал неподвижно, пытаясь понять, где находится. Память возвращалась медленно, словно нехотя, понемногу — картинка за картинкой, наполняя голову образами: они с Анной садятся в машину, со всех сторон лес, слабый ветер пробегает волнами по траве. Федор так сильно дрожал тогда, что мотор завывал, и машина дергалась, когда он резко отпускал педаль сцепления. Память не удержала дорогу. Последним воспоминанием был сад Анны — темный, густой и страшный.