Жил-был на свете мельник, и было у него три сына. Старший умный, средний ни то ни сё, а младший — просто дурак. Пришло время, и умер старый мельник. Похоронили его братья, погоревали и сели читать отцовское завещание. Согласно последней воле усопшего мельница и всё хозяйство доставалось старшему сыну. Лошадь и телега среднему, а младшему Паттердейл-терьер. Прочитал умный сын братьям завещание, минутку поразмыслил и говорит,

— Дорогие мои, не могу я в одиночку пользоваться отцовским добром. Буду трудиться на мельнице не покладая рук, а всё нажитое делить между нами на три равные части.

Средний брат говорит, — Пусть Бог меня умом несколько и обделил, но сила вся при мне. Буду, старший работать вместе с тобою. Любая тяжёлая работа мне нипочём, да и лошадь с телегой нам в хозяйстве пригодятся.

Младший брат говорит, — Пусть я здоровьем и умом слабоват, зато смогу в доме убираться, да обеды готовить. А по вечерам буду вам на губной гармошке играть.

Обнялись братья, прослезились. Но тут дурак и спрашивает, — Кстати, а как нам с Паттердейл-терьером поступить?

— Давайте прикончим его, набьём чучело и поставим его в нашей гостиной, — отвечает старший брат. — В память о нашем отце. О наследстве. О сегодняшнем дне. О том, что в любой ситуации человек должен остаться человеком.

Так братья и поступили. И жили потом долго и счастливо.

В период после возвращения с Крымской компании и до того, как полюбить русский народ, граф Лев Толстой жил в своё удовольствие. Он был, слава Богу, не ранен, холост и деньги из имения поступали регулярно. Да тут ещё издались его «Севастопольские рассказы» и Николай Некрасов пригласил его сотрудничать в «Современник». А в издательстве новые знакомства, интеллигентные здравомыслящие люди. Честно скажем, нечета офицерскому клубу с надоевшими пуншами, трубочным дымом и солёными шутками. Подойдёт, к примеру, Николай Некрасов, положит руку на плечо и спрашивает:

— Вам, Лёвушка, как боевому офицеру, наверное, скучно с нами, нудными писаками?

— Мне, брат ты мой, везде хорошо, где пульки не свистят, — захохочет граф. И к писателям, — а не выпить ли нам водочки, господа? Позвольте угостить!

И все шумной толпой отправляются в ресторан. Поднимают тосты во славу русской литературы, шумят, дурачатся, подтрунивают друг над другом. И так полюбилась эта жизнь Льву Николаевичу, что бывало, выпьет, влезет на стол в заведении и скажет, — Столько лет искал своё место в жизни и нашёл, наконец. Вот, помяните моё слово, господа, брошу пить и засяду за роман. Спасибо вам за всё, други!

Единственным, кто из «Современника» раздражал бравого артиллериста, был Иван Тургенев, а, точнее, его пассия — оперная певица Полина Виардо. Собираются пойти всей редакцией в казино, а Тургенев сейчас же спешит откланяться, мол, «Полиночка не велела». К актрисам или белошвейкам наведаться — та же история.

— Да брось ты эту дуру, Ваня — по-дружески советовал граф. — Ты из-за неё и пишешь какую-то тягомотину. И денег ей даёшь не по чину. Разве ж с актёрками так можно?

— Честь имею откланяться, — буркнет Тургенев и убежит к Виардо жаловаться на Толстого.

Рассказывают, что Лев Николаевич, одно время даже завёл собачку породы манчестерский терьер, назвал её Полиной и везде, где можно жаловался на её скверный характер и прожорливость.

— Зато, голос, какой, — смеялся граф, передразнивая Ивана Тургенева, — голос просто божественный.

У Парсона родился сын Джек.

У Джека — сын Рассел.

Рассел решил, что не стоит рожать детей в этот паршивый мир и завёл терьера.

Что решит терьер, пока никто не знает. Он ещё маленький и у него всё преотлично. Но, забавно будет, если своего сына он назовёт Парсоном…

После того, как сам государь император Николай Павлович изволил заметить и похвалить литературный дар отставного артиллерийского офицера Л. Толстого, последний, мягко скажем, несколько загулял. Взял в обыкновение просыпаться только часам к трём, завтракать с водкой, а затем колесить по Петербургу, нанося визиты бывшим сослуживцам и новым друзьям литераторам. И, как то вечером, будучи уже изрядно навеселе, заглянул к редактору «Современника» Николаю Алексеевичу Некрасову. Вломился в кабинет, хохочущий, румяный с мороза, в левой руке связка баранок, в правой щенок ягдтерьера.

— Коленька, — кричит, — друг мой любезный. Прими дар от брата по перу, — и суёт ему прямо под нос щенка. — Полюбуйся, какой ягдыш! Боевые други преподнесли. А на кой чёрт он мне? — тут Толстой радостно расхохотался и потряс баранками над пёсиком, как погремушкой.

— Лёвушка, — смутился Некрасов, — я же просил тебя…

— Эй, человек, — Толстой заметил стоящую в углу редакторского кабинета сутулую фигуру некого длинноволосого и носатого мужчины, — вот тебе гривенник, слетай-ка в трактир, купи блюдце молока для щенка. И нам, с Николашей графинчик прихвати. Да-под — бараночки, — и он заговорщицки подмигнул Некрасову.