Я же сломя голову понесся в сад. Здесь меня ожидал всемирный потоп. Небесные хляби разверзлись, и все обрушилось на землю этой ночью. Едва ли можно было назвать дождем то, что хлестало сверху и в первые же секунды промочило меня до костей, скорее это было воплощение Атлантического океана. Капли превратились в кинжалы, которые наносили болезненные удары по телу. Дождь лил так плотно, что едва можно было что-то разглядеть дальше чем в метре от себя. К тому же без конца сверкали молнии и грохотал гром; прямо Страшный суд.

Я понесся к ограде сада и перемахнул через нее, где прыгая, где карабкаясь. Достигнув верха стены и жадно схватив ртом воздух, отряхнулся от воды и метнул взгляд на люк. Они уже справились! Первым Конг, потом Герман и Герман вырвались из отверстия и мчались ко мне. Гибель мира под струями воды, похоже, ни малейшим образом не впечатлила их.

Пока проклятый Ниагарский водопад затапливал сады, я летел без цели и, следует признать, не думая, по стенам все дальше и дальше, поворачивал, следуя топографии оград, иногда налево, иногда направо и пытался при этом уговорить себя, что оторвался от преследователей. Но их силуэты снова и снова выплывали в шлейфе дождя. Казалось, они совершенно не устали.

Наконец я остановился и задумался. Бежать дальше без цели не имело смысла; когда-нибудь я наткнусь на заднюю стену дома и вынужден буду трусливо ждать, пока троица не нагонит меня. Хитро, чтобы не сказать гениально, было бы, наоборот, прыгнуть в какой-нибудь сад и там ловко разыскать открытое окно в подвал либо расположенную в стороне полуразрушенную лачугу. Убежище, где я мог бы укрыться.

Хотя видимость была ограничена дождем, сад подо мной казался подходящим для этой цели, потому что был очень большим. Ограда, лишенная симметрии и обозримого порядка, заросла кустами, вокруг которых летала в бушующей непогоде пластиковая садовая мебель. Искусственный пруд в центре вышел из берегов и, вероятно, расширил жизненное пространство для находящихся там декоративных рыбок. Обветшалое старое здание, к которому примыкал сад, стояло в устрашающем мраке, излучая опасность.

Загвоздка заключалась только в том, что я едва мог видеть с моего места на стене предполагаемую точку приземления, так как она находилась за деревьями у самой стены. Но я вынужден был пойти на риск.

С этого момента события развивались как бы сюрреалистически, они казались мне продолжением кошмара в обратном порядке. Я был вовлечен в центр беспредельного ужаса, и все, что прежде происходило, напоминало повторяющееся начало.

Не долго раздумывая, я прыгнул вниз со стены, и, к счастью, мягко приземлился в шелковистую, высотой по колено траву. Я ничего больше не желал, кроме того, чтобы только найти себе убежище, как в этот же момент мощная длинная молния ярко осветила сад. Когда до меня дошло, обо что я чуть не споткнулся, я замер как вкопанный.

Она лежала прямо у моих лап, и в мечтательных лазурных глазах яростно разряжалось ночное небо. Она была представительницей балинезийской породы, белоснежной, со свойственными только ей коричневыми окантовками на мордочке, ушах, лапах и хвосте. Длинная шерсть — этим балинезийцы отличаются от сиамских кошек — совсем вымокла под дождем, шелковистые волоски склеились в отвратительные мокрые колтуны, а прекрасное стройное тело выглядело так, словно его только что вынули из стиральной машины как скомканную одежду. Выражение мордочки не говорило о мерзости преступления, с которым она столкнулась недавно, а казалось отрешенным от этого ужасного мира. Огромная рана на загривке была чистой, бедняжка уже давно истекла кровью, и если время от времени еще и выступала пара капель, то они тут же смывались бурлящим потоком с небес. Но самым душераздирающим был большой срок ее беременности. Очертания младенцев уже проступили на ее мокром животе.

Все мои догадки и умозаключения о серии убийств внезапно смешались, как рушится аккуратно сложенный карточный домик из-за одного-единственного неосторожного движения. Труп был не мужской, а женский. Она не была охвачена зовом природы в момент убийства — скоро должны были появиться котята. Она не была европейским «стандартом», а принадлежала к благородной породе. Единственная общность между этим и теми убийствами заключалась, вероятно, в их глубокой, как пропасть, бессмыслице. Только припадочный психопат подходил для совершения таких злодейств. Потому что при всем желании нельзя было вычислить «разумный» мотив в этой безразборной резне.

Яркий луч молнии потух, и глубокий мрак снова окутал балинезийку. Зная, где она лежит, я мог хорошо различить ее. Но теперь тело казалось сгустком теней, без того наводящего ужас свечения, которое имело в ярком свете молнии. Я чувствовал себя как окаменевший, не было сил даже почесать за ухом. Пока я не мог оторвать глаз от тела, как молящийся от божества, по мне хлестал дождь и, казалось, пробирался через поры вовнутрь. Яростная дрожь сотрясала меня — видимо, признак начинающегося воспаления легких.

— Да, он здесь! Малыш утомился. Дыхание перехватило. Похоже, переел сухого корма!

Конг стоял на стене, тяжело дыша, и с торжеством поглядывал на меня сверху вниз. Позади него нарисовались Герман и Герман, оба копировали его дьявольскую ухмылку. Похоже, они не заметили мою находку.

— Да, — согласился я печально. — У меня перехватило дыхание. И я не одинок в этом.

— Что ты там несешь?

Конг спрыгнул вниз со стены и приземлился точно рядом со мной. Лакеи следовали за ним по пятам. Потом, не торопясь и ухмыляясь, он осмотрел меня со стороны. Затем его взгляд упал на труп, и на физиономии иронию сменил неприкрытый ужас. Глаза Конга расширились, словно хотели выскочить из орбит, рот открылся в беззвучном крике. Герман и Герман также были охвачены глубокой растерянностью.