25 апреля 1980 года

Новый опыт, новый рывок. Трем животным побрили животы и аккуратно разрезали скальпелем. Потом края раны были помазаны «супом» и раны соединены скрепками. Спустя пять часов мы должны были констатировать, к нашему разочарованию, что эффект склеивания так и не был достигнут. По-моему, причина провала в понижении кислотных компонентов. Совершенно очевидно, эта субстанция оказывает тайное влияние на смесь, причем я должен признать, что и другие субстанции не очень сочетаются друг с другом. Чтобы достичь прорыва, необходимо большее число опытов и, следовательно, больше животных, чем мы рассчитывали вначале. Разумеется, это займет больше времени. Случай, возможно, потому настолько сложный, что для решения этой проблемы необходимо заниматься совместимостью препарата с иммунной системой и отторжением его со временем, а это явно не будет медовым лакомством.

Скоро я закончу мой отчет и отправлю в Швейцарию. Весьма неприятно снова ожидать плохих новостей, но чему быть, того не миновать. Я почти уверен, что «Фармарокс» уже проинформирован доктором Габриэлем. Впрочем, этот милый господин вообще не прилагает усилий, чтобы скрывать свою подлинную роль. Ко всему прочему этот жуткий тип Кнорр из института заявил о своем визите. Он хочет убедиться в моей неудаче.

Пока я все это пишу, я так переживаю, что готов плакать. Боже, дай мне силы решить эту дилемму. Бродяжка, которого я недавно подобрал на улице, сидит на письменном столе и не сводит с меня сосредоточенного взгляда. Пожалуй, помимо Цибольда, он единственный, кто разделяет мои заботы. Остальные относятся к проекту абсолютно равнодушно. Они сотрудники службы разведки и могут в любое время устроиться в другой фирме или институте. Вероятно, принимают меня за идиота, потому что я поглощен такой детской идеей. Возможно, они вовсе не так уж и не правы.

7 мая 1980 года

Весна триумфально вступила в сады и пробудила их к жизни головокружительным буйством красоты. При виде бьющих в глаза лучей солнца и разнообразия ароматов вокруг хочется ликовать, радоваться. Но все же я самый несчастный человек на земле. Сегодня мы провели новый опыт на десяти животных. Результат был самым худшим провалом, который мы переживали до сих пор. На разных частях тела подопытных были сделаны длинные разрезы, так что образовались большие зияющие раны. После этого мы помазали места разрезов «супом», плотно сжали хирургическими зажимами. Это было ужасно! Края ран действительно склеились, но потом смесь за считанные секунды вгрызлась в ткани и превратила их в кашеобразные лохмотья. Раны увеличились, а потом первоначальные разрезы вообще стали неразличимыми среди бьющей крови и гнойной субстанции. Когда реакция закончилась, все десять животных умерли.

Я не в состоянии делать выводы. Это просто противоречит логике. Хотя мы уже частично управляем проблемой, препарат не сочетается с живыми клетками. Я так охвачен стыдом, яростью и сомнением в своих силах, что дрожу всем телом. Охотнее всего я бы продолжил экспериментировать. Но у меня нет идеи. Не знаю, как мне это обосновать для команды.

23.25

С тех пор как другие покинули здание, я утешаюсь с помощью бутылки красного вина. При этом мысли без перебоя витают вокруг, нерешенной проблемы. Но размышления не приносят понимания, потому что я не могу обнаружить ошибку в моей концепции. Поэтому сразу начну новый опыт. Хотя я никому не должен давать отчет, мне придется держать этот эксперимент в тайне, потому что я, честно говоря, не вижу никакой уважительной причины для него. Боюсь, безымянный бродяжка должен в это поверить.

2.30

Чудо свершилось! С первого раза — удача!

Я, конечно, несколько преувеличиваю, но эксперимент можно назвать удавшимся на первом этапе.

Пока я проводил маленькую операцию, то вдруг спросил сам себя, что я потерял посреди ночи в операционной. Я мнил себя преступником, а все мои деяния показались бессмысленными и безумными. На успех вначале я не рассчитывал. Это было скорее упрямство ребенка, который отчаянно противостоит всемогущему отцу, хотя знает, что у него нет ни одного шанса. И потом…

После того как я побрил бродяжку, сделал ему местную анестезию и привязал разведенные в стороны лапы к операционному столу, я сделал на животе надрез длиной примерно пятнадцать сантиметров. Он жалостно завизжал и пытался кусаться. Прежде чем из раны по-настоящему показалась кровь, я обработал ее смесью. Потом прижал края раны большим и указательным пальцами, и не успел я оглянуться, как произошло чудо: края раны склеились моментально. Я был так удивлен, что принял увиденное за мираж, вызванный красным вином, которое немного замутнило мой разум. Но тотчас же молниеносно протрезвел. Тысячи вопросов пронеслись в моей голове, но все они потеряли значение перед лицом этого так долго желанного триумфа. Почему подействовало то же самое средство, которое еще шестнадцать часов назад не оказывало действия? Неужели дело в дозировке? Мои сотрудники работали халатно? Я сел на стул, закурил и стал рассматривать пациента, который, казалось, и сам был немало удивлен своим шокирующим излечением. Прошло полтора часа; я успел убрать операционную и судорожно старался спуститься с облака моего счастья. Потом еще раз исследовал рану. Края раны между тем немного отошли друг от друга, что было не так существенно, — ведь мы находились лишь в самом начале развития. На всякий случай я сшил разрез и посадил пациента обратно в клетку. Он озадаченно смотрел на меня, словно хотел знать, что это все должно означать. Я тихонько рассмеялся и хотел покинуть помещение, когда мне вдруг пришло в голову, что у пациента даже нет имени. После небольшого размышления я пришел к классическому методу дачи имени и окрестил моего помощника и друга Клаудандусом.

10 мая 1980 года

Они приняли это с небрежным равнодушием. Не потому, что я использовал Клаудандуса для теста, а потому, что я сделал это за их спиной. Словно я какой-то мелкий лаборант-химик, который должен спрашивать разрешения, чтобы взять помыть пробирки. Меня больше не воспринимают серьезно! Это основной вопрос. Причина должна быть в моем лице, во всем моем существе, моем поведении, которое дает людям повод сомневаться в моем авторитете. Но это должно быть мне безразлично, потому что единственное, что стоит всех усилий, — «суп».

Клаудандус оправился от операции и в основном спит. Остается только подождать, растворится ли со временем защитная система клея. Я опрыскал весь живот отвратительной на вкус субстанцией, чтобы животное не лизало рану или не прокусило нити. Через пару недель мы повторим опыт на многих животных, при этом действовать станем точно как я той волшебной ночью.

Триумф редко приходит один: визит простофили Кнорра, которого я опасался, прошел гладко, и он не получил разрешения, которого так желал. В конце концов мы предъявили Клаудандуса.

1 июня 1980 года

Я недалек от того, чтобы потерять рассудок. Перемена, которую я со своей заносчивостью уже считал свершившейся, объективно еще не произошла. Опыты на всех пяти животных закончились провалом. «Суп» не только не оказал заживляющего действия, но еще и по неизвестным причинам уничтожил свойство крови сворачиваться, так что бедные животные безжалостно истекли кровью.

У меня самые худшие подозрения. Мы ждем, пока не затянется рана на животе у Клаудандуса. Потом придется его снова «разобрать на части».

14 июня 1980 года

Все именно так, как я и предполагал. Клаудандус — мутант. Что его отличает от других животных, мы не знаем. Но какой-то фактор в его генной структуре заботится о том, чтобы организм без проблем принимал «суп». Сегодня мы проводили опыты на боках животного, делали различные по длине и глубине разрезы и препарировали. На его внутренних органах также были сделаны несколько поверхностных разрезов. После обработки «супом» раны так хорошо склеились, что на этот раз мы даже отказались от швов. Потом были проведены подобные эксперименты на другом животном, которые не удались. Мы больше не старались склеить раны и просто усыпили его на месте.

К счастью, Грей был с нами, и отныне наше многострадальное исследование движется в направлении генетики. Мы должны провести бесконечно много опытов на Клаудандусе, чтобы разгадать его «тайну». Наряду с этим по-прежнему проводятся опыты с другими животными. У меня серьезное беспокойство, что руководство «Фармарокса» ввиду неполной уверенности в успехе может подумывать о том, чтобы отдалиться от проекта или вообще отказаться. Что тогда будет со мной? В институт я ни за что не вернусь!

2 июля 1980 года

Грей и Цибольд все время заняты генным анализом Клаудандуса, насколько это возможно с нашими скромными средствами. Животному не позавидуешь, потому что оно должно испытывать невообразимые страдания. Постоянно необходимо брать анализы ткани, делать инъекции, давать болезнетворные субстанции и проводить заборы из его внутренностей. Вопиющая картина. Так как мы уже использовали половину предоставленного нам времени, приходится работать в режиме цейтнота. То, что мы ежедневно оперируем по дюжине животных, — разрезаем, снова сшиваем, часто изуродованных, или сразу же усыпляем, — превратилось в зловещую рутину. К тому же я все чаще получаю взбучку от Розалии за мое пьянство. Эта женщина просто отказывается понимать, что я страдаю от стресса и подавленности и по крайней мере ночью нуждаюсь в успокоительном средстве.

Я никогда не увлекался алкоголем, даже в свободное время. Красное вино мне нравилось, собственно, только из-за того, что прекрасно на вкус. Но в последние месяцы алкоголь стимулирует все чувства, заставляет думать яснее и заботиться о сбросе напряжения, что мне так остро необходимо. Розалия просто ничего не понимает. А понимала ли она что-нибудь хоть когда-то? Я имею в виду, значение моей работы, мечты, смысл, который я пытаюсь придать своей жизни? Очевидно, двое людей могут прожить вместе целую вечность, так и не узнав и не поняв друг друга. Осознание этого горько и печально, печально, как все здесь.

17 июля 1980 года

Мы так и не продвинулись вперед. Но не это кажется несчастьем; гораздо хуже, что мои сотрудники высказывают все меньше рвения и желания продолжать работать над проектом. Молодые люди, особенно многообещающие, видимо, обладают безошибочным шестым чувством, чтобы отказаться от дела прежде, чем оно окончательно провалилось. Хотя они пытаются не привлекать внимания, прилежно выполняя свои дневные обязанности, с чувством долга посмеиваются над моими шутками и изящно подводят итог каждому незначительному шажку к провалу, нужно быть совсем бесчувственным, чтобы не заметить: всех давно поразили парализующие стрелы разочарования. Как могут молодые люди быть такими слабаками? Разве они не знают, что большие дела могут совершить только люди с большим мужеством и большим сердцем?

Но есть и радостный побочный аспект у этой печальной истории. Чем больше я занимаюсь этими животными и больше узнаю о них, тем сильнее они восхищают меня. Все равно теперь, к чему мы придем в результате, я полагаю потом совершенно забросить исследования, вероятно, вообще больше не стану работать. Выведение этих тварей на строго научной базе было бы милым и прибыльным хобби. Чтобы быть честным: я уже тайно начал этим заниматься.

4 августа 1980 года

Три печальных послания в один день: теперь уже официальные. Сегодня утром на мой письменный стол легло письмо из «Фармарокса», в котором Гайбель сообщает мне, что средства на проект сокращены на треть. Конкретные последствия бессмысленного перелома: увольнение почти всех лаборанток и ассистента-биолога, сокращение жалованья, суровая экономия на подопытных животных и различных мелочах, недостаток которых добавит нам трудностей в работе. Эти крохоборы делают все в точности до наоборот. В напряженные часы, когда мы не продвигаемся вперед и, как никогда, нуждаемся в дополнительном финансировании, они сокращают бюджет. Вдобавок Грей подал заявление об увольнении. Я полагаю, он не хочет, чтобы его имя было связано с провалом, что, следует признать, указывает на высокую степень интеллекта.

Третья катастрофическая весть относительно безвредного происхождения. Ветеринарные ведомства дали разрешение нам проводить меньше опытов на животных, чем мы запросили. Чтобы сохранить без изменения число пока выданных разрешений, члены комиссии потребовали детального введения в курс экспериментов — это значит, они хотят видеть успехи. Что сказать на это? Если бы проект финансировался не «Фармароксом», а этими всезнайками. Я, конечно, могу полагать, кто скрывается за этим опасным хулиганством: Кнорр и его прихлебатели. Так как они не видят никакой другой возможности повредить моей работе, они прибегли к этому нечестному приему.

Два часа ночи. Во всем здании царит удушающая жара. Я снова пьян, и чувства притупились. Только что был в зверинце, ходил проведать моих пациентов и дать им воды. У всех ужасные шрамы. Очень жаль, что некоторые останутся калеками, но у нас не было выбора. Хуже всех дела у Клаудандуса, генетический код которого мы так и не смогли пока расшифровать. После бесчисленных экспериментов он выглядит как монстр. Он спит, но стонет во сне от боли. Если действительно должно существовать чудо, то я увековечу его имя. Я назову препарат «Клаудандус».