— Запретили со мной разговаривать?

— С кем угодно. Со всеми, но особенно с вами. От вас, репортеров, можно всего ожидать.

— Например?

— Например вы не тот, за кого вы себя выдаете! — и зло добавила: — Охотник за вознаграждением!

Дверь за спиной хлопнула, и взбешенный Цанс вклинился между мной и ученым секретарем.

— Так и думал, что застану вас здесь! Мадемуазель Ливей, я же просил! Что ему от вас было нужно?

— Н-не знаю, — пролепетала она. — Он, он сам… я, я ничего… это он сам… — тыкала она в меня пальцем.

— Хорошо, хорошо, Ливей, успокойтесь, вы не виноваты. А вы, — рявкнул он на меня, — немедленно пойдите прочь!

Ни слова не говоря я быстро зашел в кабинет и уселся на подоконник. Цанс влетел следом.

— Всё, я вызываю охрану, — он потянулся к интеркому.

— Закройте дверь и слушайте! — не сдавался я. — Да, я частный детектив, и я расследую убийство Чарльза Корно. Но на Бенедикта я полицию не наводил. Думаете, я получу за Бенедикта вознаграждение? Вы ошибаетесь, деньги за него получит инспектор Виттенгер и «Фонд ветеранов полиции». Я понимаю, нет смысла убеждать вас, что найти настоящего преступника для меня важнее, чем получить обещанные полмиллиона. Вы мне не поверите. Но взгляните на дело с другой стороны. Как я уже сказал, за Бенедикта я не получу ни гроша, следовательно, я заинтересован в том, чтобы вытащить его из тюрьмы — как и вы, если я правильно понял ваше возмущение. Поэтому наши интересы полностью совпадают.

— Вон!!! — завопил он еще громче, но, подскочив ко мне вплотную, умоляюще зашептал: — Прошу вас, только не здесь. Ливей будет подслушивать. Выйдите, а я тут же выйду за вами.

— Это другое дело, — согласился я и выполнил его просьбу незамедлительно.

В коридоре, перед входом на кафедру, я предложил:

— Давайте пройдем на пожарную лестницу, там тихо и спокойно.

— Бог с вами — там такая акустика! Поехали вниз.

Мы прошли к «ночному кошмару Мебиуса», спустились на минус первый этаж, зашли в столовую для преподавателей. Цанс взял пару стаканов воды, один выпил залпом не отходя от раздаточной стойки. Я взял банку кофеиновой шипучки, после чего мы заняли двухместный столик подальше от входа.

— На како она уровне? — спросил Цанс.

— Ливей? Второй заканчивает.

— А мне сказала, что уже на третьем. Обманщица, — он с натугой улыбнулся. — Любит прихвастнуть. Мне скоро уходить, поэтому, прошу вас, покороче…

— От вас зависит. Полиция нашла у Бенедикта Эппеля мою визитную карточку. Эту карточку я передал вам в четверг, на прошлой неделе. Как она оказалась у него?

— Я ему отдал. Позавчера утром он заходил на кафедру. Я сказал ему, что им интересуется один журналист, то есть вы. Ваше имя я запамятовал, поэтому достал карточку и показал ее Бенедикту. Он ее забрал.

— А зачем, он объяснил?

— Нет. И тут нечего объяснять. Он взял карточку из любопытства. Наверное, хотел навести справки о вашем журнале.

— Перед семинаром он так меня отшил, словно уже знал, что я не журналист.

— А, ну это вы зря беспокоитесь. Просто вы ему не понравились.

— Хм, не понравился… Чарльз Корно тоже кому-то не понравился. Смертельно не понравился.

Цанс возмутился:

— Не надо смешивать! Бенедикт не убийца!

— Хорошо-хорошо, — сказал я примирительно, — не убийца, так не убийца. Но, признайте, человек он несколько странный — противоречивый, скажем так. С одной стороны — фундаментальная наука, а с другой — взлом банковского счета с наследством. Вы помните то дело?

Цанс склонил голову и потеребил правую бровь.

— Так и думал, что ему это припомнят. Мальчишество, чистой воды мальчишество, однако, согласитесь, довольно остроумное.

— Мне пока не с чем соглашаться, — признался я, — мне лишь известно, что Бенедикт нашел секретный счет какого-то богатого академика.

— Какого-то?! — воскликнул с негодованием Цанс. — Стыдно, молодой, человек, стыдно называть великого Лиувилля каким-то там академиком. Он, да будет вам известно, основал нашу кафедру. Я имею честь считаться его учеником. Когда здоровье не позволило ему продолжать заведовать кафедрой, я сменил его на этом посту. Неужели вы не читали его «Краткой истории сущего»?

Я вспомнил, что на Татьяниной книжной полке есть эта книга: семьсот страниц in quarto, твердый пластиковый переплет, закладка из пера птероркуса на двухсотой странице.

— Я держал ее в руках, — сказал я как бы в оправдание.

— Держали в руках! Вы держали в рука книгу величайшего эволюциониста нашего времени и не прочитали!

— Обещаю прочесть. Значит, он занимался теорией эволюции…

— В самом широком смысле слова, — гордо подтвердил Цанс, — Его заслуги перед наукой не перечислить. И какой эрудит! Впрочем, для нашей науки это характерно… м-да… Как любознательному ребенку, ему казалось интересным всё: космология, происхождение жизни, языкознание, литература — всё!

Где он видел таких детей? — подумал я.

— А моролинги?

— И в частности, конечно, моролинги. А что тут удивительного? Моролинги — единственное в галактике первобытное общество. Изучая их, мы изучаем происхождение человеческой цивилизации. Я согласен с Брубером, моролингам необходимо обеспечить максимальную изоляцию и самостоятельность, и тогда мы сможем наблюдать общественную эволюцию в чистом виде, без, так сказать, направленных возмущений. В эволюции, скажу я вам, роль возмущений…