Иногда, целые бары укладывались на пол с потушенными огнями, заслышав его на улице.

Их темноты доносились звуки рвоты.

— Горе тому, кто злоупотребляет вином! — сказал констебль Посети. Он заметил выражение лица Ангуа и добавил — Без обид.

— Хватит с нас этого. — простонала Салли.

— Что ему от нас надо, Бачок? — спросила Ангуа.

— Опять эта Кумская Долина. Он хочет, чтобы вы вернулись в Ярд.

— Но мы весь день ползали по этой шахте! — недовольно сказала Салли.

— Сочувствую, — жизнерадостно ответил Посети. — Сдается мне, что теперь вам придется немного походить.

— История моей жизни. — проговорила Шельма.

— Ну ладно, думаю, нам лучше пойти. — сказала Ангуа, пытаясь спрятать облегчение.

— Когда я говорю, "история моей жизни", ясно, что я говорю не про всю историю целиком. — бормотала Шельма про себя, тащась позади всех в блаженный мир, лишенный развлечений.

Овнецы никогда ничего не выбрасывали. В их чердаке было что-то вызывающее тревогу и это был не только легкий аромат давно сдохшего голубя.

Овнецы ставили метки на вещи. Как-то раз Ваймс поднялся на чердак их дома на Скун Авеню, чтобы снести вниз лошадь-качалку, детскую кроватку и целую корбку древних, но обожаемых игрушек, пропахших нафталином. Они не выбрасывали ничего, что могло быть использовано повторно. Все старательно помечали и уносили на чердак.

Держа в одной руке фонарь и стряхивая паутину другой, Сибил вела их мимо коробок с надписями "мужские ботинки", "всякая всячина", "смешные марионетки, на нитках и перчаточные", "кукольный театр и декорации".

Может в этом и была причина их богатства: они покупали вещи, сделанные на века и им редко приходилось покупать что-бы то ни было. Разве что пищу, но Ваймс не был удивлен, обнаружив коробки с надписями "яблочные сердцевины", "объедки, надо съесть". [22]

— Ага, вот оно. — сказала Сибил, убирая в сторону связку рапир и клюшек для лакросса. [23] Он вытащила длинный толстый сверток на свет.

— Конечно, я не раскрашивала копии, — сказала Сибил, когда они потащили его к лестнице. — Это заняло бы вечность.

Чтобы спустить тяжеленный сверток вниз по лестнице, понадобились ряд усилий и определенное количество подпихиваний. Его отнесли в столовую, воодрузили на стол и раскатали потрескавшийся рулон.

Пока сэр Рейнольд разворачивал большие десятифутовые куски, Ваймс достал уменьшенную копию картины. Она была достаточно мала, чтобы поместиться на столе и он придавил стороны ржавой кружкой и солонкой.

Записки Плута были печальным чтением. И трудным чтением, также, потому что большая их часть наполовину обгорела, а почерк был как у паука, сидящего на батуте во время землятрясения.

Плут был законченным психом, записывая на бумагу то, что он хотел сохранить в тайне от цыпленка. Иногда он бросал записки на полуслове, если ему казалось, что цыпленок наблюдает за ним. Несомненно, он представлял собой грустное зрелище, но до тех пор, пока не брал в руки кисть. Тогда он погружался в работу со странным озарением на челе. И вот она, его жизнь: огромный прямоугольный кусок холста. Методия Плут родился, нарисовал знаменитую картину, решил, что он цыпленок и умер.

Учитывая, что Плут не смог бы отличить ужа от ежа, какой смысл можно было найти в его писанине? Единственная запись, что казалась достаточно лаконичной, если не пугающей, была та, которую общепринято считали посмертной, так как ее нашли под бездыханным телом художника. Она гласила:

Писк! Писк! Он идет! ОН ИДЕТ!

Он умер, задохнувшись перьями в глотке. И краска на холсте еще не успела высохнуть.

Ваймс остановился на записи под номером, что был дан совершенно произвольно, № 39:

Я думал, что это указующее предзнаменование, но оно кричит в ночи.

Предзнаменовение чего? И что означает № 143:

Там во тьме, во тьме, как звезда в цепях!

Ваймс сделал себе заметку об этой записи. Он отметил и многие другие. Но самым худшим — или лучшим, если вы увлекались загадками — было то, что его записи могли означать, что угодно. Под них можно было придумать свою собственную теорию. Художник голодал и жил в смертельном страхе перед цыпленком, живущим у него в голове. С таким же успехом можно было искать скрытое значение в каплях дождя.

Ваймс отодвинул записки в сторону и уставился на тщательно выполненный карандашный рисунок. Даже в уменьшенной копии разобраться было совсем не просто. Лица на переднем плане были такими большими, что можно было заметить поры на носу у дварфа. Вдали были дотошно вырисованы фигурки, ростом в четверть дюйма.

Топоры и дубинки были занесены, пики нацеливались, везде, куда глаз ни кинь — атакующие и отражающие атаки. На протяжении всей картины дварфы и тролли схватились в яростной схавтке, разрубая и сокрушая друг друга.