Вернувшийся в бункер Симоняк не спеша водил усталыми глазами по карте. Даже циркуль взял, чтобы точно измерить полосу, отделявшую ленинградцев от волховчан.

– Километров пять осталось. Нажать бы завтра покрепче с обеих сторон...

Около полуночи позвонил Говгаленко.

– Куда ты пропал?
– спросил недовольно Симоняк.

– Я у Бондаренко. Балакаем тут, прикидываем.

– Что прикидываете? Кому первому на сосну влезать?

Говгаленко понял шутку генерала. Был с ним один случай, о котором сам как-то рассказал Симоняку. Зимой сорокового года на Карельском перешейке 123-я дивизия, в которой служил Говгаленко, прорвала линию Маннергейма. Ее наградили орденом Ленина. Весть об этом пришла, когда дивизия находилась в бою. Как же сообщить бойцам радостную весть? Иван Ерофеевич, долго не раздумывая, взобрался на высоченное дерево и закричал:

Вперед, воины ордена Ленина дивизии...

Его усиленный рупором и без того громкий голос долетел до самых передовых цепей. Услышал его и противник. Защелкали пули по стволу. Говгаленко еле успел слезть.

На шутку генерала Говгаленко отозвался шуткой:

– Рады бы оба залезть, да тут ни одного подходящего деревца не уцелело.

От Говгаленко комдив узнал, что гитлеровцы пробуют оттеснить левофланговый полк от шоссейной дороги. Засылали в тыл зверевского батальона автоматчиков. Их переловили, уничтожили.

– Щупают, где у нас слабо, - говорил Говгаленко.
– Действуют мелкими группами.

– Могут и крупные бросить, - предупредил Симоняк.
– Имейте в виду.

Пять километров. На карте они казались сущим пустяком. Красные извилистые линии, обозначавшие расположение полков 136-й дивизии и наступавшей ей навстречу дивизии Волховского фронта, находились словно бы рядом. Как сомкнуть их, слить в одну?

Гитлеровцы всё еще стремились раздвинуть стены коридора, надеялись удержать фляшенхальс. Вступили в бой 96-я и 61-я пехотные дивизии, подтягивалась 5-я горнострелковая. Командующий 18-й немецкой армией Линдеман приказал всем подчиненным ему дивизиям выделить по пехотному батальону или артиллерийской батарее для закрытия прорыва русских.

С утра 14 января немецкая пехота и танки двинулись на позиции батальонов Ефименко и Душко. Завязался ожесточенный бой. Противник нес большие потери и всё же упрямо бросал в атаку роту за ротой.

Положение создавалось острое, критическое. Симоняк ввел в бой все свои резервы. Вражеские атаки удалось отразить. Но надолго ли?

С начала боев Симоняк ни разу не обращался к командарму за помощью. Духанов сам внимательно следил за действиями дивизии, наступавшей на главном направлении, всячески поддерживал ее и армейской артиллерией, и танками, вводил в бой новые части для прикрытия флангов Симоняка. Но 14 января обстановка на фронте наступления дивизии стала тяжелой.

– Правый фланг у меня совсем оголен, - докладывал Симоняк командарму. Противник бросает против нас всё новые части.

Духанов понимал Николая Павловича. Его дивизия, глубже других вклинившаяся во вражескую оборону, принимала на себя основные удары. Трудно в таких условиях продвигаться вперед, углублять прорыв. Но Духанов верил в Симоняка, верил в его смелость, решительность.

– Фланги ваши прикрою, - сказал он.
– Подкину артиллерии. Давай, Николай Павлович, вперед.

– Раз прикроете, пойдем.

– Что это у вас там за шум?

– Да тут мебель передвигают. Пустяки, словом.

Командарм явственно слышал в трубке глухие разрывы снарядов. Они падали возле наблюдательного пункта дивизии.

– Осторожнее с мебелью, - произнес Духанов.
– Пускай Морозов примет меры.

Переговорив с командармом, Симоняк первым делом вызвал к телефону Шерстнева. Того не оказалось на месте - ушел в третий батальон, к капитану Собакину.

– Кто говорит?

– Слушает седьмой.

– Чего вы там застряли? Почему не продвигаетесь?

– Попробуй сам. Ишь какой прыткий, - донеслось в ответ.

Симоняк от неожиданности даже запнулся, потом сердито пробасил:

– Чего болтаешь? Не узнаешь, с кем разговариваешь?

Трубка несколько секунд молчала, а затем послышался смущенный голос начштаба полка Меньшова:

– Простите, товарищ Второй. Не признал ваш голос.

– Бывает, - промолвил комдив без всякой обиды.
– Какова у вас обстановка?

Меньшов коротко доложил, что сопротивление противника значительно возросло, каждый клочок земли приходится брать с боем.

– Подумайте-ка получше и продвигайтесь смелее. Или опять скажешь: Сам попробуй?

После короткой паузы Меньшов признался: командование полка опасается контратаки противника во фланг. У поселка No 2 накапливается пехота. В овраге у поселка No 5 десятка полтора тяжелых немецких танков.

– Что ж, вы ждете пока они ударят? Немедленно свяжитесь с Шерстневым, передайте: я требую усилить натиск.

К этому времени у дивизии уже не было того превосходства в силах, которое она имела в начале боя. Ее фронт увеличился вдвое, до шести километров, а сил осталось гораздо меньше. Можно бы сказать: Не до жиру, быть бы живу, - какое там наступление, удержаться бы на захваченных рубежах. Но каждый бой - задача со многими неизвестными, и сила далеко не всегда измеряется числом. Бывает порой, что батальон сильнее полка, а иногда он слабее роты. Нельзя давать врагу осмотреться, передохнуть. Пусть с ходу бросает свои резервы...