– Да не только их нужно наградить, Николай Павлович. Вот Андрей Бойко, сынок председателя Киевского горсовета. Ранило ротного Тарадейко. Старшина Бойко повел людей вперед. Хорошо рота дерется. Бойко молодецки управляет взводами. Сегодня его в партию приняли. Воюет как настоящий большевик.

– Вот тебе и портной... Вот тебе и старшина, - произнес негромко, словно про себя, Симоняк.
– Люди порой и сами не догадываются, какие таланты в них заложены.

– Не могу не рассказать еще об одном человеке, об Андрее Салтане, - сказал Говгаленко.

– В госпиталь его отправили?

– Да нет же, воюет.

– Мне Шерстнев говорил, что Салтан ранен.

– Что ранен, это точно. Но батальон не оставил.

...Капитан Салтан наблюдал, как бойцы батальона форсируют Неву. Бросок они сделали стремительный и начали взбираться на противоположный берег. Некоторые ловко карабкались, но многие скатывались почему-то вниз. Капитана ужаснула мысль, что бойцы остановятся, залягут на льду.

Пойду сам, - крикнул он командиру дивизиона капитану Михаилу Лагуте и спрыгнул на торосистый лед.

Он обогнал солдат-связистов, автоматчиков резервной роты, у раненого бойца схватил на ходу ручной пулемет... Метрах в ста от левого берега осколок снаряда свалил комбата с ног. Из раны на лице брызнула кровь. Подбежал ординарец, хотел сделать перевязку.

Не время, - оттолкнул его Салтан, поднимаясь на ноги.

С пулеметом в руках он выскочил на берег вслед за цепями своих рот.

В траншее ординарец перевязал капитана. Салтан остался в строю.

С опушки рощи Фиалка открыла огонь неприятельская батарея. Она прямой наводкой стреляла по наступающим.

Салтан вызвал Лагуту, попросил огонька.

Корректировать буду сам.

Через несколько минут дивизион, обрушив меткие залпы на вражескую батарею, открыл дорогу батальону.

Радист соединил Салтана с командиром полка. Шерстнев удивился, услышав голос капитана:

Ты откуда? Мне передавали, что ранен.

Было такое дело, да ноги держат.

Вечером на полковом медицинском пункте Салтану перевязали рану и хотели отправить в госпиталь. Капитан наотрез отказался, он вернулся в батальон.

Симоняк слушал внимательно, не перебивая. Большинство людей, которых называл Говгаленко, он знал по прошлым боям, встречал на учениях.

– Немцев с места стронули, - заметил комдив.
– Представляю, что у них там творится. В эфире только и слышишь их визг и гвалт. Сейчас они собирают все силы, чтобы нас остановить и отбросить назад, за Неву. Понимают это в полках?

– Дух у народа боевой, только во вкус вошли.

– Так вот: ночью всё приведем в порядок, подтянем тылы, а с утра снова ударим.

Почти вся ночь прошла в бесконечных хлопотах. Просматривая показания пленных, комдив подчеркнул красным карандашом слова одного из них: Я никогда не переживал чего-либо подобного. Всё смешала русская артиллерия. Разгромлен штаб нашего 401-го пехотного полка, ранены командир полка и его адъютант. Клейменц, значит, отвоевал, усмехнулся Симоняк. Хорошо бы добраться и до генерала Зандера.

Комдив долго разговаривал с командирами полков, подразнил в своей обычной манере Кожевникова: Отстаешь, Яша, никак с Шерстневым и Федоровым сравняться не можешь... Строго наказывал: не лезть в лоб, маневрировать, вовсю использовать огонь артиллерии и приданные танки.

Пароль - Победа"

Знамя рабочих Кировского завода взметнулось над крутым невским берегом сразу же, как только туда ворвались первые цепи Ленинградского полка. Его видели стрелки и саперы, штурмовавшие вражеские укрепления. За ним следили артиллерийские наблюдатели.

– Вперед, друзья ленинградцы!
– кричал Михаил Семенов, высоко подняв красное полотнище над головой.
– Впере-о-од!

Бойцы полка не задерживались на первом рубеже. Передвинулась громыхающая, словно тысячи молотов, ударявших по железу, стела огневого вала, и, вплотную прижимаясь к ней, устремились дальше стрелковые роты.

За первый день полк продвинулся более чем на три километра. 13 января батальоны Душко и Ефименко продолжали наступление.

Земля и воздух сотрясались от канонады. Стреляла наша артиллерия, яростно стали огрызаться немцы. Бои разгорались за каждый мало-мальски выгодный рубеж.

Комбат Иван Душко за день несколько раз сменил командный пункт - на час-другой обосновывался в отбитом у немцев блиндаже, затем перекочевывал в глубокую воронку вблизи своих рот. Застуженным голосом он торопил: