Гитлеровцы подходили всё ближе. Их темные силуэты отчетливо выделялись на белом фоне. Двигалось до роты...

– Нападем, - решил Бровкин.

Разведчики внезапно открыли огонь из автоматов. Фашисты заметались по поляне. Десятка четыре остались лежать на снегу, остальные в панике разбежались. Несколько разведчиков бросилось за ними вдогонку.

– Отставить!
– крикнул Бровкин.
– Кончай эту музыку. Свою задачу надо выполнять.

За поляной густой стеной высился молодой березняк. Разведчики направились к нему. Они отчетливо слышали клекот русских максимов, отрывистые очереди автоматов. Волховчане, чувствовалось, где-то совсем близко.

– Смотри-ка, - ткнул Бровкина Редин.

Метрах в двухстах, по просеке, которую перерезала глубокая канава, осторожно пробирались трое в белых халатах. Они двигались в сторону поселка No 5. Разведчики припали к земле, раздумывая, кто бы это мог быть. На немцев вроде не похожи.

Когда незнакомцы приблизились, Бровкин крикнул:

– Стой! Кто такие?

– Свои, - донеслось в ответ, но тут же все трое упали на снег.

– Чего тогда прячетесь? Давай сюда. Отзыв знаете?

– А вы назовите пароль.

Бровкин поднялся в полный рост, громко прокричал по слогам:

– По-бе-да-а-а.

– Смерть фашизму, - тотчас последовал ответ, и солдаты радостно бросились друг другу навстречу.

Алексей Бровкин тут же немедленно отрядил в батальон Собакина Ивана Петрунина. И в девятом часу 18 января разведчик привел к месту встречи Владимира Михайлова с людьми его роты.

– Вас вызывает Шерстнев, - вывел Симоняка из раздумья радист.

Комдив поспешно взял трубку.

– Соединились! Соединились!
– услышал он срывающийся, ликующий голос командира полка.
– В одиннадцать тридцать батальон Собакина встретил батальон , второй ударной армии.

– Поздравляю, Александр Иванович, и тебя, и Собакина, и всех бойцов полка.

– Слышал?
– кинул Симоняк Морозову.
– Дай-ка тебя расцелую, артиллерийский бог.

А виновник радости Федор Собакин в это время крепко сжимал в своих объятиях командира батальона 18-й стрелковой дивизии капитана Демидова. У обоих из глаз катились слезы, но они этого не замечали.

Свершилось! Прорвали блокаду. Почти семнадцать месяцев Ленинград был отрезан по суше от всей страны. С этого часа он снова связан с родной советской большой землей.

Летели вверх шапки-ушанки, обнимались и целовались командиры и бойцы. Знакомились. Усаживались тут же на снегу, на рельсах, вытаскивали кисеты, потчевали друг друга крепким табачком, заводили беседы о боях и походах.

Счастливый, по-настоящему светлый и памятный день. Спустя некоторое время так же восторженно пожимали руки воинам Волховского фронта бойцы батальонов Душко, Ефименко и Березина, сменившего накануне Андрея Салтана.

Над железной дорогой взметнулось алое, как восходящее солнце, полотнище знамя Кировского завода. Михаил Семенов, который пронес его через Неву, был ранен в боях, и теперь древко знамени держали другие руки. Но знамя высоко развевалось над приладожской землей, звало к новым подвигам.

Священная клятва

Адъютант свернул карту, радист выключил радиостанцию. Говгаленко громко объявил:

– Спасибо этому дому, пойдем к другому.

Симоняк и Говгаленко вышли из блиндажа, Морозов, укладывая бумаги в полевую сумку, крикнул:

– Я вас нагоню!

– Как сказать, - обернулся к нему Говгаленко.
– Артиллерии за пехотой не угнаться.

– Что его дразнишь, комиссар?
– покачал головой Симоняк.
– На артиллеристов нам жаловаться грех.

Подстегиваемая свежим ветром, мела поземка. Снег вихрился, припорашивая всё вокруг: невысокие бревенчатые строения, мотки колючей проволоки, кладбища разбитых, обгорелых немецких машин.

Эмка стояла неподалеку в кустарнике. Шофер распахнул дверцу. Симоняк не торопился влезать в нее, он оглядывался по сторонам, стараясь навсегда запечатлеть в памяти эти места, где дивизия семь дней и ночей вела бой, где она стала гвардейской. Это была высшая оценка, которую только можно было заслужить. Когда Симоняк получил телеграмму Военного совета фронта, он перечитал ее несколько раз: Шестьдесят третья гвардейская стрелковая дивизия...

Потом он передал телеграмму Говгаленко.

– Придется тебе всё-таки забираться на сосну, товарищ гвардии полковник.

– Слушаюсь, товарищ гвардии генерал-майор.

Но обошлось без сосны. С удивительной быстротой в полках, батальонах и ротах узнали о присвоении дивизии звания гвардейской.

– Гляди, запоминай, гвардии полковник Иван Ерофеевич, - негромко произнес Симоняк, окидывая блестевшими глазами иссеченные кусты, смутно выступающие вдали очертания домов, извилистые тропы, уходящие через перелесок к местам встречи дивизии с волховчанами.
– После войны узнаем ли, где воевали?

– Найдем, Николай Павлович. Тут и памятник еще поставят.