Шрифт:
– А я думала, вы идете встречать меня, - сказала она просто.
– Ну, ничего, это не тяжело...
Я прошел мимо твердой, собранной походкой, видя ее уголками глаз.
Любви к Зине в моем сердце давно не было. Я не любил ни ее фигуру, ни ее губы, ни ее стан, образ жизни...
Воспоминание нового впечатления всплыло из памяти, словно опалило..
На поэтическом вечере я встретил черноволосую красавицу. Небольшого роста, с серыми глазами. У нее была такая фигура, от которой перехватывало дыхание...
Все началось просто - я нечаянно наступил ей на ногу, когда крутился вокруг модного поэта, чтобы показать ему свое "творчество". Известный поэт срывал аплодисменты. Она тоже крутилась вокруг модного поэта, чтоб сделать репортаж в газету. Она была фотожурналисткой.
И я нечаянно оттоптал ей ногу. Просто пятился назад, а было тесно.
– Простите, Бога ради!
– воскликнул я, готовый сгореть от своей вины.
Но она была занята так, что только поежилась. Глазами, однако, стрельнула в мою сторону. Меня же просто поразила ее красота...
В тот же вечер я увидел ее по дороге на автобус. Она слегка прихрамывала.
Я догнал ее.
– Давайте понесу вашу камеру, - предложил я.
Она легко и просто согласилась.
– Может, пойдемте до следующей остановки?
– спросил я. Совсем забыл, что она хромает и, спохватившись, что сказал, чуть покраснел.
– Пойдемте, - легко согласилась она, опять кольнув меня взглядом.
– Как вас зовут?
– Тоня.
Я чувствовал себя с нею легко. Она была так проста в общении и гармонична.
Я позвонил по телефону. Оказалось, что номер верен...
Была весна. Я пригласил Тоню в общежитие к другу. Никого не было. Бутылку вина мы выпили быстро. Шутили, смеялись...
– Я люблю тебя, слышишь!
– шептал я.
Мы оказались на диване. Я задыхался, срывал с нее платье. Целовал ее губы, руки, шею. Она так была мне нужна...
Не помня себя, я вонзил в ее тело, дурманящее, нежное, теплое, свое огненное, жаркое. Она обмякла, застонала. Страшная, дикая сила захватила меня. Острый ее пот бил в ноздри, возбуждал, наполнял новой силой. Все больше и больше. И вдруг все вокруг раскололось, взорвалось. Меня словно опрокинуло, выбросило...
– Это же надо, чтобы жизнь зарождалась в таком безумстве, - пробормотал я.
– Такого счастья я не испытывала никогда, - прошептала Тоня.
– Ты сумасшедший! Как я теперь на люди покажусь?
– Ничего, мы завтра купим новое, - сказал я.
– Как завтра? Я не могу, - заплакала Тоня.
Я тоже не мог. Я был женат...
* * *
– Папа! Папа! Поймай мне бабочку, вон ту, красноцветную!
– кричал в стрекочущей, звенящей траве сын.
Мы сели у копны.
– Ну, вот, теперь мы будем жить в копнах, - сказал я.
– А что мы будем варить?
– спросил сын.
– Кузнечиков, - сказал я.
– А кто у нас будет мама?
* * *
Влажное солнце огромной каплей медленно падало на землю. Подсвеченные сзади облака гвоздиками стояли в небе. Первыми ощущают вечернюю прохладу ноги - земля остывает быстрее воздуха.
– Папа, затопчи муравьев, - сказал сын, сидя на горшке.
– Они лезут не в свои дела.
– Мы уезжаем завтра?
– спросила Зина.
Я молчал. Я надевал ботинки, вымыв ноги на траве из лейки.
– Господи! Если бы не мое чувство юмора, я не знаю, как тебя можно было бы вынести, - сказала Зина, отваривая только что собранные розовые волнушки. Она была простодушно настроена.
– Хоть бы здесь взглянула на себя со стороны, - буркнул я.
– А я самокритична, - сказала жена.
– Если бы ты только могла посмотреть на себя со стороны!
– вырвалось у меня.
– Пора бы отличать взгляд со стороны от самокритики, - решил я как-то сгладить свою грубость.
– Одно время я действительно думала, что во мне что-то не то. Но вот сейчас читаю Кузьминскую и вижу, что я почти как Лев Толстой, и что я все переживаю, - рассуждала Зина.
– Ты даже отвратительно толстая, - резко скаламбурил я.
– Надо только правильно расставлять ударение.
– Одно я не пойму, как можно общаться с человеком при такой ненависти к нему, - вытаращила глаза оскорбленная Зина.
Я видел, как задрожали ее поджатые, как у подростка, собирающегося заплакать, губы.
– У меня и нет с тобой никакого общения, - сказал я и вышел из домика, опять больно ударившись лбом о дверной косяк.
* * *
В дверь калитки тихо вошла моя мать. Я стоял злой, ушибленный. Я не любил Зину.