Винделор приподнял бровь, одобрительно хмыкнув.

— Хитрец ты, Илай. Вырос, парень. Не только кулаками махать научился, но и башкой работать. Это я уважаю.

Илай пожал плечами, но уголки губ дрогнули в улыбке. Он встал, слегка покачнувшись, и направился к стойке. Бармен — седой, с морщинами, как карта старых дорог — молча налил ещё пива, лишь раз бросив взгляд, будто проверяя, не затеют ли эти двое бед. Илай вернулся, бокал в руке чуть дрожал, а глаза затуманились хмелем.

Винделор откинулся на стул, глядя на друга.

— Знаешь, я иногда представляю, как вернусь, а у вас с Мирой домишко, детвора бегает, — сказал он, голос стал мягче, но с лёгкой насмешкой. — Пора бы осесть, нет?

Илай опустил взгляд, пальцы сжали бокал.

— Мы с Мирой… — Он замолчал, будто слова застряли в горле. Лицо осталось спокойным, но глаза потемнели, как небо перед грозой. — Это не так просто, Вин.

— Расскажи, — подтолкнул Винделор, наклоняясь ближе. — Что грызёт?

Илай выдохнул, голос стал тише, почти шёпотом.

— Она рядом, и я хочу, чтобы так было всегда. Но её зависимость… — Он покачал головой, будто отгоняя тень. — Это как чёрная туча над нами. Я боюсь, что не справлюсь, что не смогу её вытащить. Иногда думаю — вдруг я ошибаюсь, оставаясь здесь? Вдруг ей лучше без меня?

Винделор молчал, взгляд был тяжёлым, но тёплым. Он знал этот страх — любить кого-то так сильно, что боишься стать его якорем. Бар вокруг жил своей жизнью: старики в углу хрипло спорили о цене рыбы, официантка звякала посудой, за окном мигали фонари, как звёзды в мутном небе. Но здесь, за их столом, время будто замерло.

— Ты боишься, что я уеду, и ты останешься один с этим? — спросил Винделор, голос ровный, без осуждения.

Илай поднял глаза, в них мелькнула боль.

— Не совсем. Я боюсь, что она уйдёт туда, где я не смогу её достать. — Он сделал глоток, но пиво, похоже, потеряло вкус. — Ты всегда находил смысл, Вин. В драках, в дороге, в этой твоей погоне за «фанатиками». А я… я не знаю, куда иду. Только знаю, что не могу её бросить.

Винделор кивнул, проведя пальцем по краю стакана.

— Жизнь — не карта, Илай. Ты не обязан знать, куда идёшь. Но ты не один, парень. И Мира — тоже. Я верю, вы найдёте свой путь. А я… я всегда буду где-то рядом, если что.

Илай слабо улыбнулся, плечи чуть расслабились, будто слова друга сняли часть груза.

— Спасибо, Вин. Правда.

Бар дышал теплом, как старый дом, что помнит твои шаги. Мягкий свет ламп тёк через мутные стёкла, дробясь в запотевших бокалах. В углу стояло пианино, покрытое пылью, — его клавиши молчали, но казалось, что стоит коснуться, и зазвучит что-то из далёкого прошлого. У стойки старики с бородами, как мох на камне, сжимали кружки, их голоса вплетались в скрип половиц. По стенам висели картинки: на одной — парни в тяжёлых куртках, с сигаретами и ухмылками, на другой — рыбацкая деревня, где море смотрело в глаза каждому. Эти снимки были как окна в чужие жизни, в другие эпохи, и Винделор, глядя на них, чувствовал себя гостем в чьём-то забытом вчера.

Илай пил всё больше, речь становилась глуше, слова путались, как нитки в старом свитере. Он ковырял орешки на столе, но взгляд блуждал, будто искал что-то за гранью бара. Винделор заметил, как друг тонет — не в пиве, а в мыслях, что тянули вниз.

— Эй, Илай, — сказал он, понизив голос. — А что дальше? Ты же не собираешься вечно бегать от этого, правда?

Илай хмыкнул, голова качнулась.

— Дальше? — пробормотал он, глаза мутные, как стекло под дождём. — Страшно, когда понимаешь, что ничего не держишь и не знаешь, что будет дальше. Ни её, ни себя. — Он замолчал, глядя в пустой бокал, будто там был ответ.

Винделор не стал уточнять, что он имел в виду. Иногда человеку нужно выговориться, даже если слова тонут в хмелю. Но когда Илай заказал ещё, а его рука задрожала, разливая пиво, Винделор понял — хватит.

— Пора, парень, — сказал он, вставая. — Пойдём, проветримся.

Илай буркнул что-то, но поднялся, покачиваясь, как лодка на волнах. Лицо раскраснелось, глаза блестели, но не от радости. Винделор подхватил его под локоть, бросив монеты на стол, и вывел на улицу. Ночной воздух ударил в лицо — резкий, с запахом мокрой мостовой и угля. Илай спотыкался, но шёл, бормоча что-то о Мире, о дороге, о прошлом.

Вскоре Винделор прикинул, что тащить его в гостиницу Илая — морока. Вместо этого он повёл друга к своему жилью, что было ближе. Дверь скрипнула, открывая тёмную комнату, пахнущую пылью и воском. Илай рухнул на кровать, как мешок, и тут же затих, дыхание стало тяжёлым, неровным.

— Спокойной, парень, — шепнул Винделор, потирая шею. — Утро всё расставит.

Он скинул куртку, чувствуя, как вечер оставил осадок — не усталость, а что-то тяжелее. Мира должна знать, решил он. Илай не вернётся до утра, а ей не стоит гадать, где он. Винделор шагнул на улицу, где бульвар тонул в мягком свете фонарей. Город не спал: где-то пели под гитару, где-то скрипела тележка, а звёзды над крышами казались ближе, чем обычно. Он шёл к Мире, погружённый в мысли, зная, что этот вечер — лишь пауза перед тем, что ждёт их всех.