К этим чувствам – силе, уверенности, удовольствию – было слишком легко привыкнуть. Они могли убедить Франца отказаться от смерти, поэтому он так и старался их избегать.

Незаметно отставив детский стакан с узорами животных, сам Франц отодвинулся подальше от окна: солнце почти залило диван. Ивы жались к каменному фасаду Крепости, как к материнской груди, а длинные золоченные листья скользили по витражным стеклам. Сойки пели им, будто утешали, и, прислушиваясь к ним, Франц даже не сразу понял, что действительно может их услышать. Их, а не барабанную дробь, от которой дрожали стены и даже у Джека болела голова, хоть той и не было.

– Здравствуй, Лора. Будешь ужинать? Точнее, завтракать. Или погодите… Который сейчас час? Ой, уже одиннадцать утра, кошмар!

В подтверждение кукушка крикнула столько же раз подряд. Грязный сервиз, маленький китайский чайник и пустая нефритовая бутылка, на стенках которой лоснился винный блеск, быстро переместились в заставленную раковину, уступив место белоснежной скатерти и двум тарелкам с супом. Титания неторопливо поглощала свою, держа ту на коленках, в то время как вторую Джек наполнил и поставил наспех, аккурат в тот миг, когда о лестничный пандус со знакомым звуком ударилась инвалидная коляска.

– Вы здесь что, всю ночь сидели? – спросила Лора, проезжая между кресел, чтобы сделать по гостиной круг и, глянув на суп лишь мельком с присущей ей брезгливостью, вкатиться в кухню. Франц не пошевелился, даже когда она проехалась ему по ногам.

Лора была в порядке. Лора и впрямь была жива.

Он словно бы не верил в это до конца, пока не увидел ее лично. В клетчатой рубашке поверх майки, расклешенных светлых джинсах, какие Франц не видел с восьмидесятых, и вся в румянах, пудре и голубых тенях, Лора выглядела совершенно обычно и ничем не отличалась от себя вчерашней. На тонких белых веках и под ними эти тени напоминали морские волны, расплескавшиеся из таких же лазурных глаз. Пушистые ресницы были такими светлыми, что, когда Лора поворачивалась к солнцу за окном, они будто бы исчезали вовсе. Каре, похожее на курчавый тополиный пух, подсвечивалось тоже. Она забыла зашнуровать кроссовки, в которые зачем-то уже обулась, и, если бы не это, Франц бы не посмотрел на них и не заметил бы ее лодыжки. Он не понаслышке знал, как прятать свежие порезы, и что рельеф бинтов всегда проступает сквозь плотные и высокие носки.

– Ты вчера не видела ничего и никого подозрительного? – поинтересовался Джек, когда коротко ввел Лору в курс дела, и принялся перечислять: – Рыжего коротышку, супер-сильного мужчину, еще одного рыжего, только в деловом костюме, приличного такого вида… Или человека, улыбающегося настолько широко, что еще немного и ему придется зашивать рот.

Лора сильно хлопнула дверцей холодильника, выудив оттуда молоко в бумажном пакете и банку арахисового масла.

– Хм, нет, не припоминаю.

– Ну и славно, – вздохнул Джек. – Ты, кстати, сегодня что-то рановато. Всю ночь играла, да? Ты вообще спала?

– Спала, – ответила Лора коротко. Послышался звон, с каким радужные хлопья-колечки падают на дно керамической миски, а затем бульканье топящего их молока. Куриный суп Джека, как всегда, остался без внимания.

– Еще мэр просил тебя найти какие-то чертежи водопровода, которые ты делала полтора года тому назад, и отправить копии ему…

– Ага, ага. Эй, Франц, отвезешь меня на репетицию к Душице? Я обещала, что в этот раз приеду.

– А?

Титания слегка пнула оцепеневшего Франца под столешницей. Ее серые, большие, как блюдца, глаза отражались в бульоне с плавающей лапшой. Титания смотрела в свою тарелку, но острые кончики ее ушей, режущие черную копну на локоны, подергивались, как у кошки.

Франц перевел взгляд с нее на Лору, завтракающую за столом, вид на который открывался через арку. Она немного чавкала, когда жевала. Несколько раз моргнув, Франц обратился к напольным часам напротив и вспомнил, что раньше, до того как у Лоры случился очередной приступ нигилизма, он как раз возил ее к Душице примерно в эти же часы.

Неужели… Это его шанс!

Франц завел «Чероки» раньше, чем Лора успела допить из своей тарелки окрасившееся молоко. Истертая на локтях кожанка с металлическими кнопками, рваные на коленях джинсы и новая-старая кепка из шкафа взамен потерянной бейсболки с надписью «Bad Wolf» вызвали у Лоры многозначительное «Хм-м», когда Франц открыл для нее машину и помог забраться внутрь. Выпитая кровь, которая будет поддерживать в нем силы еще минимум неделю, если Франц не найдет способ выпустить ее, будто сделала Лору эфемерной в его руках, избавив от половины веса. Франц легко вытащил ее из кресла, как котенка, и не издал ни звука, даже когда вновь запутался в ее безвольно свисающих ногах. Все так же с недовольно сморщенным лицом Лора все это время подозрительно молчала.

Тихая. Такая тихая. И теплая.

Франц прильнул ладонью к ее спине между лопатками, придерживая, пока она устраивалась на сиденье поудобнее. Затем обошел «Чероки», стряхнул бронзовые листья, забитые ветром под щетки на лобовом стекле, и сел за руль, в душное тепло печки и сладкий аромат жвачки. Лора снова рассасывала и грызла леденцы, лениво крутя радио со станции на станцию: джаз, новости, снова джаз. Рукава ее рубашки с джинсовой курткой были натянуты почти до кончиков пальцев, будто она замерзла.

– Извини, что бросил тебя на базаре, – сказал вдруг Франц и вздохнул так громко, как если бы у него наконец-то перестал болеть живот.

К тому моменту Лора успела ровно пятнадцать раз переключить радиостанцию, а темно-синие дома выросли по обе стороны дороги. Мраморные статуи выдающихся горожан – архитекторов, художников, меценатов, докторов – смотрели на гуляющих туристов свысока, пока «Чероки» медленно резал Самайнтаун, следуя за указателями. Бар «Жажда», куда местные ходили только репетировать или пить божественный «Ихор», днем словно растворялся, сливаясь с красно-желтым горизонтом. Франц даже не понял, как проехал мимо, и Лора, благо, тоже.