– А кто такие духи пира?

– Первые жертвы, принесенные в дар богам на праздники Колеса древними кельтами. Следовательно, мы тоже кельты. Точнее, были ими когда-то…

– Правильно, правильно! – похвалил Ламмас, и Джек почувствовал себя как в школе, хотя никогда там раньше не был. Похоже, младший брат решил устроить ему настоящий экзамен. Сложил руки на груди и принялся ходить туда-сюда, покачиваясь, пока послушные ему покойники в костюмах – служители Дикой Охоты – что-то таскали и устанавливали за костром, где стоял неработающий, высохший фонтан. Джек то и дело туда поглядывал, на какие-то деревянные шесты и белые балахоны медиумов, неожиданно присоединившихся к охотникам и ведьмам. Правда, всего человек шесть или семь… Джек не смог заметить больше, покуда Ламмас опять загородил ему обзор и принялся сыпать новыми вопросами: – А сколько нас, духов пира, всего было, помнишь?

– Восемь. Я – старший, Самайн. Затем Йоль, Белтайн, Мабон, Остара, ты, Имболк и Лита.

– А что делал каждый из нас?

– Я душекосом служил, помогал душам заблудшим или привязанным к миру на тот свет отойти, эти оковы перерезал вместе с их тоской и болью. Йоль же прогоняет болезни из домов, несет избавление и рождение, но при этом злейшие морозы. Белтайн юношей и девушек венчает, красотой наделяет или отнимает ее. Мабон – в сон погружает растения, Имболк – пробуждает их, а Остара… Ох, мне правда всех надо перечислять?

– Ладно, а где мы жили?

– В хижине у того вязового леса, где Колесо нас выпускало после сожжения. Где-то… Хм, – Джек вдруг оглянулся на ту тропу, которой пришел, мощеную бледным булыжником и ведущую к Старому кладбищу. – Где-то здесь как раз и жили, верно? Да, точно, как я не понял сразу… Хижина Розы… Она сказала, хижину ее дедушке подарил некий дух из вязового леса. Та хижина когда-то была нашей, а тем духом, должно быть, был кто-то из наших братьев. Может, даже ты?

Улыбка Ламмаса дрогнула, и в этой дрожи, опустившей уголки его рта вниз, Джеку померещилась печаль. Их история, как сияющий витраж, который он сам же когда-то разбил, медленно склеивались воедино, но трещины на ней все еще были слишком глубоки. От того, как упорно Джек пытался отшлифовать их пальцами, понять все до конца, тыква его гудела, пускай и была пуста. Джек потер ее по бокам от глаз, где предполагались виски, и вздохнул поглубже, смиряясь с тем, что сначала ему, как обычно, придется Ламмасу уступить. Ответить на его вопросы, чтобы он тоже хоть что-то выложил.

– Поговаривают, будто в день Самайна всегда умирает чуть больше людей, чем в любой другой, – снова начал Ламмас таким тоном, будто рассказывал Джеку сказку. – Это правда. Знаешь, почему?

– Из-за меня, – прошептал Джек. – Ибо Самайн – Великая Жатва. Истинный сбор урожая.

– И что это значит?

– То, что я не контролирую себя. Забираю души всех без разбора, насильно их на ту сторону переправляю. Убиваю.

– Молодец, Джек! – хлопнул Ламмас в ладоши. – И для чего же нужна Первая свеча в твоих руках?

– В ней сила моя заточена. И воспоминания… Были. Я сам их вам отдал вместе с головой. Вот почему тушить свечу не должен был. Завет Имболка помнил, а его цель – забыл. – Джек сжал пальцами завитой ствол, чувствуя мягкие, податливые кости, действительно похожие на воск, и холод, от которого его руки покрывались гусиной кожей. Даже поднявшийся осенний ветер, гонящий красно-желтые листья по площади, не был настолько ледяным, как это бирюзовое пламя, которое словно становилось все меньше и тусклее с каждым его словом. – Вот почему ты хотел свечу добыть, но не так уж ради этого старался: тебе все это время не она была нужна, а я. Не удивлюсь, если ты и так всегда знал, где она находится. В конце концов, ты ведь мой брат.

Ламмас ухмыльнулся, будто Джек сделал ему комплимент, и пожал плечами, ненавязчиво его теорию подтверждая. Тем самым он дал Джеку понять: теперь наконец-то его черед спрашивать.

– Почему ты просто мне все не рассказал? – Джек тряхнул тыквой, сбрасывая с нее капли заморосившего дождя, потекшие по тыквенным прорезям, как слезы. – Я ведь и так хотел все вспомнить! Почему не пришел? Почему не сказал сразу, кто ты такой и кто я?

– Вспомнить и хотеть вновь стать собой – не одно и то же. А ты должен был именно хотеть.

– Что это значит?

– Братец Имболк был умен, пожалуй, даже слишком, – произнес Ламмас, и Джек непонимающе склонил тыкву на плечо. – Может быть, я и придумал тот ритуал, что избавил тебя от бремени духа пира и Великой Жатвы, но вот претворил его в жизнь именно Имболк. Он, воплощение перехода от мертвого месяца зимы к лету, был мастером в отливании свечей что при жизни, что потом, когда эти свечи стали его символом, как у меня – куклы. – Ламмас потянул на себя соломенную плетенку с лоскутами разноцветной юбки, пристегнутую к его кожаному ремню под новым черным пальто, и погладил большим пальцем ее разукрашенное лицо, оставляя на том разводы. – Свечу Имболка – Первую свечу – мог лишь ты сам затушить или мы все вместе, всемером. Но к тому моменту, как я нашел тебя, никого, кроме нас двоих, уже не осталось. А все, что я пытался рассказать тебе в одиночку, ты забывал мгновенно. И меня самого тоже. Вел себя так, будто ничего не слышал. Ты ведь как-то раз спросил, почему я приехал в Самайнтаун не на пике своей силы, еще в августе… Но, Джек… Кто тебе это сказал? Кто сказал, что я не торчу в этом проклятом городишке с самого лета, а может, и с весны, пытаясь заставить тебя вспомнить и так, и эдак?

Джек опешил. А ведь действительно, кто? Почему он вообще так решил? Только потому, что Ламмас о себе до первого октября убийствами и цветением никак не заявлял? Сколько же он находился в Самайнтауне на самом деле?

– Так ты поэтому Самайнтаун разрушал? – спросил Джек совсем хрипло, казалось, даже тише, чем шелестел бьющийся об асфальт дождь и белые балахоны медиумов с такими же белыми простынями трупов, слонявшихся туда-сюда за спинами обездвиженных людей. – Поэтому друзей моих изводил и близких? Заставил одного из них меня предать, а второй в голову втемяшил мысль о совершенстве, превратил ее в чудовище, чтобы затем она погибла на моих глазах?