В этом был весь он – сам разбит, а их самочувствием интересуется. И оттого Лора почувствовала себя даже хуже, чем когда у нее пытались отобрать лицо. И ее ноющая голова, и ее бесполезные ноги, и ее собственные ошибки перестали иметь значение по сравнению с той болью, которая исходила от Джека могильным холодом, как если бы октябрь спустился в канализацию и пронзил их всех иглой. Осень пришла, и осень беззвучно плакала. Лора с Францем молча кивнули, не зная, что сказать и что сделать, чтобы его утешить. Они просто продолжали тихо сидеть на месте.

– Зачем все это было нужно, если Доротея развалилась уже через пятнадцать минут после того, как очнулась? – бестактно брякнул Франц, скребя пальцами затылок, и Лора ударила его локтем под ребра. – Ай! Да что такое? Будто ты об этом не задумалась! Ламмас, значит, играл здесь в свой конструктор, сделал Доротее новое тело в обмен на помощь и что, не знал, что ничего из этого не выйдет?

– Он знал, – ответил Джек, звуча пусто и бесцветно. Лора, наверное, вообще не смогла бы говорить после такого, но он даже отряхнулся и встал ровно, повернувшись к ним. – Ламмас обманул Доротею, чтобы я увидел, что с ней стало. И Винсента по той же причине приплел. Он уничтожает все, что мне дорого, чтобы разозлить меня… Надо же. Я думал, что смогу понять его, когда все вспомню, но нет, все еще не могу. Ламмас сильно изменился… Кажется, даже сошел с ума.

– Так ты вспомнил? – переспросила Лора, но Джек уже повернулся к ним спиной.

Барбара легла ему в ладонь, приняв свою истинную форму, и он, переступив тело Доротеи и клематисы, увядающие и съежившиеся в его присутствии, двинулся к тому туннелю, из которого пришел.

– Эй, ты куда? – крикнул ему Франц вдогонку, вскакивая следом.

– На городскую площадь. Довольно Ламмасу веселиться одному.

– Там опасно! – крикнула Лора тоже. – Он готовит жертвоприношение!

– Великую Жатву, – кивнул Франц. – Так, слышал, это называется. Всех жителей убить хочет, действительно маньяк какой-то!

Джек почему-то ничего не ответил. Только развернулся к ним на пятках и опять нервным жестом поправил подтяжки, отогнув в сторону воротник пальто. Оттуда, куда он шел, веяло свежим воздухом – очевидно, Джек не закрыл за собою люк, когда спускался. Выход на поверхность ждал где-то там.

– Великую Жатву устроит не Ламмас, – произнес он. – Ее устрою я.

– Что? Что это значит?

– Вот почему я потерял воспоминания. Потому что когда я – это я, то каждое тридцать первое октября умирают люди. Это называется Великой Жатвой. Когда она начнется – а сегодня она начнется, уже, возможно, через час, – я не смогу контролировать себя. Так что не смейте идти за мной. Уезжайте из города как можно скорее и никогда больше не возвращайтесь в Самайнтаун.

И Джек ушел. Ни Франц, ни даже говорливая и остроумная Лора не нашлись, что ему сказать. Все мысли смешались в голове, как если бы ее снова ударили о камни. Лора схватилась за виски и сжалась, пытаясь собрать кусочки пазла. «Нет, никаких больше кусочков!» – передернулась она, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не видеть кругом трупы. Ее не на шутку тошнило, но ночь Самайна обещала быть долгой и стать еще более тошнотворной.

Если только…

– Мы что, правда уедем? – спросил Франц, словно, скажи она ему «да», то он бы действительно так и сделал.

Но Лора сказала другое:

– Нет. Возможно, у меня есть план. Подними меня.

– Куда мы идем?

Она обвила руками его шею, когда снова оказалась навесу, и решительно посмотрела перед собой в темный туннель.

– Отнеси меня в Лавандовый Дом.

Обычно Старое кладбище было самым тихим местом в городе, но сейчас таким стал весь Самайнтаун целиком. Даже в закутке под сенью полуразрушенной католической церкви никого не оказалось, хотя Джек мог по пальцам пересчитать те дни, когда не видел там гулей, облизывающихся в ожидании новых похорон и свежей пищи. Сейчас они, должно быть, вместе с остальными жителями собрались на площади, и Джек, их защитник, тоже должен был направиться туда. Но сначала…

– «Эта жизнь есть коридор. Короткий или длинный – в любом случае благодарю», – прося прощения и одновременно молясь, прошептал Джек, забираясь на каменный пьедестал к статуе Розы.

Букетики из бессмертников, которые он обычно приносил, давно иссохли. За две недели его сна никто Розу больше не навещал, но это было к лучшему. Он обошел ее стройный бронзовый силуэт и, остановившись позади, прямо под отполированным пучком, осторожно обнял ее со спины, как живую. Одна рука легла на талию, а вторая скользнула вверх и надавила на маленький зазор между корсетом и острыми, будто настоящими, лопатками.

– Спасибо, что сберегла ее. Ты всегда лучше всех хранила все мои секреты.

Потайная дверца щелкнула, и рука Джека проскользнула внутрь, словно пыталась добраться до сердца Розы. Впрочем, так оно и было, ибо сердцем Розе служила Первая свеча. Ее холод обжег Джеку пальцы, едва он приблизился к ее стволу, завитому, белоснежному, сплетенному из семи костяных стержней. Яркий голубой огонь все эти годы был сокрыт надежно, полая внутри статуя из толстого металла, без единой трещины, не пропускала его бликов. От этого, будто соскучившись по вниманию и утомившись взаперти бронзового тела на краю Старого кладбища, Первая свеча вспыхнула в руке Джека и чуть не ослепила.