— Да я ж тебя первую сейчас, — батька махнул топором по воздуху, — если будешь мне жилы рвать!

— А руби, черт паршивый! Давай, руби!

Аня, видя, что родители совсем не обращают на неё внимания, вдруг крикнула, да так громко, что голос чужим стал:

— Хватит! Я поеду. Сказала же, поеду! Не боюсь ничего, я сильная да здоровая. — батька с матушкой на миг замолчали, уставившись на дочь. И Аня, обрадованная тем, что наконец-то завладела словом, продолжила уже спокойно, но также уверенно:

— Будет время — вас приеду навестить... ещё и гостинцев привезу. Клянусь! У меня во какая чуйка. Прям как у тяти. Как скажу, так и будет.

Услыхав горячую речь сестры, Петенька трёх лет от роду, тут же перестал всхлипывать и размазывать сопли по лицу. Он тихонько сидел в углу, обхватив коленки руками.

— Готинсы-ы-ы, — прошептал Петя и, даже, невольно улыбнулся сквозь слезы. Резко вскочив на ноги, подбежал к матушке, осторожно дёрнул её за подол юбки, картаво затараторил:

— Маминька-а, а путяй нянька ехать.

То ли из-за печки, то ли из-под лавки вылезли пятилетние близняшки Авдотья и Ульянка, с лицами красными от слёз.

— Пущай поедет, не бранитесь только, — чуть ли не в один голос заныли они и, как брат, стали хвататься за подол мамкиной юбки.

— Ах вы несмышленыши! Вам сестру не жалко што ли?

— А чего меня жалеть? — Аня деловито откинула русую косу за спину, оглянулась на дверь, будто уже сейчас собралась идти со двора. — Не на смерть же отправляете, а на службу.

— Взрослая-таки. Авось не пропадёт, — раздался с печи голос старшего брата.

— Не пропаду. Вот вам крест, не пропаду. Тихомир правду глаголет.

Аня говорила бодро, чуть ли не весело, и сама никогда бы себе объяснить не смогла, откуда в тот момент у неё взялись на то силы. Вечером всё сжималось в груди от страха, а на ночь глядя готова была семью от гибели спасать, как героиня сказки какой. А ведь так оно и было. Не дай бог, батька зарубил бы старосту. Жутко даже помыслить о таком.

Ну а она, в конце концов, и правда сильная. Старшая — привычная к труду. Воистину, в тот момент чувствовала Аннушка всем сердцем, что выстоит назло всем свету.

Так оно и вышло. С гордо поднятой головой прощалась Аня на утро с родными. Жалеть себя не позволила. Проявила дюжее терпение и в дороге. Повезли восемь душ в соседний уезд в двух телегах: старых, скрипучих, аккурат под стать тем, кто в них сидел. Аннушка среди горе -путешественников самой молодой оказалась, а старше всех был дед Аким. Во рту у него, как у дитяти малого, только три зуба внизу торчали, слух подводил, да и зрения почти не осталось в затянутых пеленой глазах. Бабка Ефросинья и вовсе чуть не померла накануне, еле откачали. Теперь она стонала на каждом ухабе и вопрошала вслух Господа, почему он не дал уйти ей спокойно, отчего оставил мучиться на земле грешной? Остальные попутчики были не лучше. И весь долгий путь они или затягивали печальные песни, или плакались, или обсуждали болячки. А их на всех о-го-го сколько нашлось! Точно староста выполнил наказ барина: на славу отобрал тех, кого не жалко.

Только Аня выбивалась из этой честной компании и возрастом, и нравом. Сидела тихо, не роптала на судьбу и даже, страшно признаться, любовалась видами вокруг. То ехали они мимо полей бескрайних, чернеющих землёй вспаханной, то мимо леса высокого, в такой зайдешь и пропадешь на век, то колесили вдоль подлеска с берёзками стройными, качающимися на ветру. А птицы-то как пели! Весной воздух был наполнен по самый край и солнца лучи ласковые согревали, словно объятия матушки. На душе казалось спокойно от всего этого благолепия, и ясно чувствовала Аня Ангела-хранителя за спиной.

А может, оттого ещё она слёз не лила, что первый раз так далеко от дома путь держала, а сердце при этом по-детски открыто было у неё для приключений. И боязно, и интересно до дрожи в коленках. Чего же с ней на чужбине станется?

Чую нутром, всё хорошо будет. А чуйка у меня на диво верная. И своих навестить приду, как смогу. Авось не в тридевятое царство везут-то нас.

Ночь провели на постоялом дворе в сарае. Накормили всех жидкой похлебкой, для согрева притащили дырявые вонючие одеяла и пару овчин. Забылись все к полуночи, кроме Анны, которая никак не могла уснуть из-за храпа разномастного: и с присвистом, и с надрывом, и с улюлюканьем. Провалилась в сон только под утро и тут же из него была вынута грубыми окриками извозчиков. Пора пришла путь продолжать.

Добрую половину следующего дня везли чудом ещё живой груз в тягостном молчании, пока Ефросинья (накануне уснувшая первая) печально не затянула:

— Ох, тревожен сон

Во чужой земле,

Беспокоен он -

Вестник о беде.

И открыв глаза,

Боле уж не сплю.

Думу думаю,

Вольную мою.

Думу думаю,

Вольную мою...

Все подхватили, в том числе и Аннушка. Запела она вдруг громко, с чувством, ловя на себе одобрительные взгляды попутчиков. Так с песней и подъехали к воротам усадьбы Степановых.