Но вначале надо было соблазнить раба. Линней обладал многими качествами, которые она уважала, лишь иногда раздражаясь из-за его подчеркнутого раболепия. Оно казалось ей оскорбительным, поскольку любые неестественные обстоятельства, даже рабство, не должны заставлять мужчину, полного достоинства и физической силы, изменять себе. Однако экспериментировать с мужчинами было для нее так же естественно, как дышать, а сдержанность грека делала цель еще более привлекательной.

В последующие недели настойчиво и коварно она стала испытывать на Линнее свои маленькие уловки — для того, чтобы просто посмотреть, насколько далеко простирается его сдержанность. При этом она вряд ли задумывалась о том, как жестоко преднамеренно разжигать любовь в таком человеке, как Линней.

На это требовалось время, но она знала, что продвигается к цели, замечая некие знаки, которые женщины всегда видят и понимают.

В один из дней она приняла ванну, нарядилась и вдруг снова пожаловалась на сильнейшую головную боль. Ее служанки забеспокоились. Феодора велела одной из них сходить за лекарем, а другим приказала оставить ее одну и не беспокоить, пока она не позовет.

Как обычно, явился Линней и встал у ложа, где томно раскинулась девушка.

— Ты звала меня, лучезарная? — осведомился он.

— Да.

— С какой целью?

— Неужели ты не видишь, что я больна?

На мгновение его темные глаза взглянули прямо, как бы исследуя ее душу, а затем вновь опустились.

— При всем желании оберегать твое здоровье, лучезарная, я… — он заколебался.

— Продолжай, — приказала она.

Он снова взглянул ей в глаза.

— Я не думаю, что ты больна.

Феодора лежала абсолютно неподвижно, молча закинув руки за голову. Для женщины это опустошающе — впрямую предлагать себя, а сейчас предложение было абсолютно очевидным. Она осознавала, что представляет собой соблазнительное зрелище: легкое платье мягко обрисовывало контуры тела, холмики грудей, линию талии, округлости бедер и впадинку между ними.

Но его глаза снова смотрели в пол — он даже не желал взглянуть на нее.

— Линней, — проговорила она, — разве тебе не доставляет удовольствия видеть меня, даже если я не больна?

— Я не тот, кому надлежит получать удовольствия, сверкающая, — сказал он негромко. — Я раб.

Феодора была готова вспылить и отослать его, но внезапно избрала другую тактику.

— Ты говоришь, что ты раб, — произнесла она с легкой грустью в голосе. — Ты думаешь, мне неизвестно, что это значит, Линней? Ведь я тоже рабыня!

— Ты? — он метнул на нее быстрый взгляд. — Тебе, лучезарная, нравится забавляться мною?

— Как мало ты знаешь! — бросила она в ответ. — При всей этой роскоши я живу в заточении. Я не могу назвать себя принадлежащей себе! О, Линней, разве твое положение хуже?

Линней не поднимал глаз — и тогда Феодора разрыдалась.

Лицо лекаря медленно обратилось к девушке. И пока его взгляд скользил по ее телу, краска заливала его щеки. Ее красота проникала в его сердце, вызывая неудержимый трепет. Она плакала, и он страстно жалел ее — он, низкий раб. Но гораздо сильнее он любил ее.

Она почувствовала осторожное прикосновение губ на щеке и открыла влажные глаза.

У него перехватило дыхание, и сквозь слезы Феодора увидела, как лицо Линнея исказилось.

— Боже милосердный, помоги мне! — простонал он. — О моя госпожа, вырви мой язык, прикажи меня сечь до смерти, но я не могу этого вынести. Ты не больна, но я болен! Я болен любовью к тебе!

— Линней! — Ее слезы прекратились, и она едва заметным жестом поманила его к ложу.

Он пал на колени, схватил ее руку в свои и начал осыпать поцелуями. Его слова хлынули потоком.

— С той минуты, как я впервые увидел тебя — с самой первой минуты на корабле, — я жил только для того, чтобы увидеть тебя еще раз…

Она почувствовала, как его губы, свежие и нежные, слегка коснулись ее губ.

— О богиня моей жизни!

Ее сердце билось, как у зверька.

Теперь то, к чему она стремилась и что стало воплощаться в жизнь, вдруг испугано ее.

— Линней, это безумие, — начала она робко.

— Я безумец, я окончательно утратил разум из-за твоей красоты…

Ее кровь гудела, голова кружилась, и она не могла бороться с этим. У нее вырвался тихий вскрик — не протеста, а страха. Страха перед силой, которая жила в ней, а теперь вышла из повиновения.

Этот слабый звук утонул в страстных, хриплых, мятущихся словах, льющихся из уст раба. Он привлек ее тело к себе и, потрясенный его нежностью, на миг перестал дышать. Огни померкли, и комната закружилась.

В сознании Феодоры зазвучал голос, жесткий и осуждающий.

Но она осталась глуха к нему. Сейчас ничто не было важным, только одно — принять его, облегчить его страдания.