– Что это, Дерринджер?
– возмущению моему не было предела. Совершенно логичным образом, я решил, что мерзкий вкус — следствие какой-то хитрой и дурацкой интриги, посредством которой домовой, видимо, пытается привить мне тягу к трезвому образу жизни.

– Ваш лагер, сэр!
– Домовой не понял сути проблемы. В то, что он просто умело притворяется, я не поверил ни на минуту: актерских талантов за бытовым духом до сей поры не водилось.

– Это не лагер. Это какая-то гнилая дрянь, это совершенно невозможно пить ни в каком состоянии!
– уточнил я.
– Пробу сними!

В стоящей на столе бутылке, несмотря на оставшуюся закрытой пробку, бесшумно понизился уровень жидкости, в правой же, картинно отставленной, руке домового сам собой появился стеклянный бокал, уже наполненный чем-то, очень похожим на лагер.

Дух принюхался. Попробовал напиток на вкус, самым кончиком языка. Сделал небольшой глоток, прислушался к ощущениям… И одним залпом осушил емкость.

– Это отличный лагер, сэр, для фабричного, конечно. Свежий, в меру холодный, в меру газированный. Количество оборотов — ровно такое, как заявляет производитель.
– Дерринджер продемонстрировал недоумение.
– Или у Вас, сэр, так сильно поменялся вкус?

Лагер оставался столь же гадостной дрянью и со второй попытки, и, с предпринятой от отчаянья, третьей. Извлеченный домовым из холодильника портер (другого, кстати, производителя) на вкус от лагера не отличался совершенно. Ровно то же самое оказалось верным для двух видов вина (эльзасского рислинга и австралийского шираза), слабенького сухого перри и даже — эту бутылку я хранил исключительно для гостей — дорогой советской водки с красной этикеткой и нечитаемым названием, начинающимся на букву S.

Пить пришлось воду.

Неприятности продолжились, примерно, в районе обеда: откуда-то взялась аллергия непонятно на что. Правда, с нами, псоглавцами, такое бывает, и именно на ровном месте, так что нужные лекарства в дому нашлись.

Пока магическая микстура, подкрепленная, на всякий случай, химической таблеткой, воздействовала нужным образом, я извелся буквально весь. Сложно, знаете ли, не известись, когда чешется вся поверхность организма, и почесать получается не везде.

Благо, лекарства, все же, подействовали.

– Если позволите, я выскажу свои соображения, профессор Амлетссон, сэр!
– домовой тактично дождался, пока я перестану изображать блохастую собаку, что чешется во всех местах, и приму более или менее благообразную позу (плашмя на диване).
– Стоит проверить, нет ли подобной реакции на напитки, не содержащие алкоголя, а также — на привычную Вам еду.

Соображения превратились в подозрения, действие, увы, превратило подозрения в факт.

В контейнер, установленный на заднем дворе и специально предназначенный для мусора, отправились курица и все, что было сделано из курицы, с курицей и на основе курицы. Хлеб, от совсем черствого, до испеченного вчера вечером. Рис, весь, кроме бурого (этот я погрыз прямо сухим, и обрадовался отсутствию гнилостного привкуса). Кукуруза, оказавшаяся вонючей прямо сквозь жестяную банку.

В холодильнике, буфете и специальном отделении погреба из всей еды остались только рыба, бобы, картофель, бурый рис и немного ягнятины, отдельно упакованной в фиолетовый вакуумный пакет: ее я пробовать не стал, выбросить же просто не поднялась лапа.

Принимать таблетки и микстуры пришлось еще дважды, поскольку другого адекватного мерила вкуса (не меня самого) не нашлось. И домовой, и соседский кот (тот самый, с кисточками и громким топотом) пробовали все предложенное, и не проявляли ровным счетом никакого негодования. Курьер службы доставки, черный, как уголь, магрибец, привезший мне заказанную месяц назад посылку, с удовольствием сжевал куриный сандвич, и только благодарил маааста (меня) за угощение.

Продолжать эксперимент на оставшихся соседях и посторонних прохожих я не решился: и без того было понятно, что внезапная пищевая проблема — моя и исключительно моя личная.

– Возможно, Вам следует обратиться к лекарю, профессор Амлетссон, сэр!
– резонно предположил домовой.
– Ваше странное недомогание может оказаться куда опаснее, чем кажется на первый взгляд. К тому же, сэр, полный отказ от алкоголя может привести Вас в состояние уныния и снизить работоспособность!

Рыться в ящиках стола, несгораемом шкафу и даже сейфе пришлось самостоятельно: даже если бы запрет на работу с хозяйскими документами не был оговорен в магическом контракте, домовые чисто технически неспособны воспринимать человеческую бюрократию нормально и всерьез. Вид любого документа с печатью, цифровой, магической или чернильной, вызывает у них искренний задорный смех. Кто-то их так когда-то заклял, или это имманентное свойство домовых духов, мне было неизвестно, да и, в тот момент, неинтересно вовсе.