Следующий нечаянный пилот самого себя как аппарата тяжелее воздуха, ради разнообразия, упал в Яму не прямо с ее краю, а взобравшись предварительно на станину строящегося подъемного крана. По дороге пилот, не зная, видимо, о сетке, попытался отчаянным усилием ухватиться рукой за свисающий трос, но очень неудачно: и на весу не удержался, и руку, извините, сломал.

«Хорошо хоть, ногу не подвернул» - мрачно пошутил явившийся по вызову медбрат.
– «А то у меня заморозка заканчивается».

Кроме того, быстро образовались и другие травмированные вместе с полученными травмами. В числе последних были богато представлены царапины, порезы, ушибы, удары электрическим током, ожоги термические и химические, и даже такая невероятная экзотика, как поражение стихийным пробоем в оплетке транспортного портала!

Всех этих несчастных несли, разумеется, ко мне, и всем я уделял толику внимания – просто потому, что больше уделить было нечего: аптечка закончилась уже на втором бедолаге.

Примерно через три часа я догадался: что-то пошло не так, и решил, исключительно порядку ради, уточнить: отчего всех этих травмированных доставляют в мой рабочий кабинет, он же — вагончик?

Ответ меня не порадовал. Оказалось, что в додревней инструкции, устаревшей и прямо замшелой, записано: контроль исполнения сотрудниками техники безопасности возложен на главного научного сотрудника производства, а им, по чистой случайности, оказался я сам.

Инструкцию, как объяснил мне ехидным тоном кто-то из младших коллег, писали в те годы, когда основным научным производством в стране была большая химия, и начальник научной части любого производства был, по совместительству, еще и главным инженером, ведущим технологом и основным администратором. Причины, по которым в нее внесли тот самый, неприятный лично для меня, пункт, давно канули в Лету, но коррективы в документ не внесли: приходилось исполнять.

Вообще, советская административная традиция значительно отличалась от нашей, привычной мне атлантической. Тем не менее, одно сходство все же имелось, и было оно настолько характерным, что иногда казалось: в основе всех известных инструкций, написанных и соблюдаемых по всему свету, лежала одна и та же воля, злая и любопытная.

Любопытство воли зримо заключалось в общей практике: наворотить взаимоисключающих параграфов и с интересом наблюдать, как эти мелкие людишки собираются выкручиваться.

Терпения моего хватило на три дня: за это время я детально вник в букву и дух злополучной инструкции, запросив, на всякий случай, нотариально заверенный ее перевод на британский язык, разобрался с ситуацией на Объекте и Проекте в целом, ситуации этой ужаснулся и понял: пора решительно действовать.

Точнее, я решил, что на одного меня такой ответственности много, и отправился делать то, чему советская бюрократия научила меня уже довольно успешно: объемную ответственность разделять.

Администратор Проекта, Наталья Бабаева, встретила меня с дежурной улыбкой и с несвойственным вечно позитивной русалке угрюмым настроением: направляясь в административное крыло, некий профессор успел сообщить начальству, о чем, собственно, пойдет речь.

– Дело даже не в том, Наталья, что мне не хочется всем этим заниматься, - сообщил я после дежурных расшаркиваний и предложения перейти к делу.
– И даже не в том, что у меня нет на все это времени, и в контракте моем такой странной административной работы не было. Мне такую функцию просто не потянуть, знаете ли. И дело в том, что...

Оказалось, что волоокой сирене (кстати, не вздумайте называть русалку в глаза сиреной: это еще обиднее, чем определить исландца ледяным магом) вполне свойственна ироничность на грани ехидства и даже почти хамства.

– Я вижу нечто необычное, - перебила меня Наталья Бабаева.
– Профессор Амлетссон нашел задачу, с которой не в состоянии справиться?

Слова администратора оказались тем более обидны, что были совершенно правдивы. Неуступчивый характер мой и привычка собачиться по любому вопросу, ставящему под сомнение мою профессиональную компетенцию, на Проекте были известны уже очень хорошо и практически каждому. Очень хотелось вздыбить шерсть и приподнять уголки губ в пародии на агрессивную улыбку, но я сдержался: в общении с начальством, да еще и при решении достаточно сложного вопроса такое поведение было бы, как минимум, неуместным.

– Дело в том, Наталья, - продолжил я прерванные администратором дозволенные речи, - что я, при всех моих неоспоримых достоинствах, не просто не травматолог, а даже и не врач! Все, что я могу сделать – зарегистрировать происшествие и попросить кого-то, кто недостаточно быстро бегает, помочь доставить пострадавшего на аэроплощадку для эвакуации. Штатный пилот Проекта, превратившийся за последние две недели в водителя санитарной машины, уже смотрит на меня волком, вовсю меня избегает, и скоро начнет огрызаться!