Слушайте, он даже улыбнулся! Открыто, дружелюбно и без сколько-нибудь заметной задней мысли. Так улыбаются дети, и, иногда, советские астронавты, пресс-конференции с которыми регулярно показывают по телевидению.

– Наша с Вами задача, профессор, максимально быстро и качественно обучить Вас советскому языку. Вам это, конечно, и самому известно.
– Акцент и манера произносить слова вносили в речь доктора своеобразный колорит, но отторжения не вызывали: я приспособился.

– Занятий у нас будет семь, сегодня первое, оно же — вводное.
– продолжил гигантский человек.
– Индоктринация — процедура совершенно безопасная и безболезненная. Немного понимать язык Вы начнете сразу же, буквально сегодня. Далее — будем расширять словарный запас и закреплять пройденное.

– Скажите, а как она, эта ваша процедура, вообще работает?
– я, несмотря на то, что решился окончательно и бесповоротно, некоторые сомнения испытывать продолжал.

Доктор Железо повернулся к похожей на сушилку машине, возле которой продолжали возиться техники. Мне был явлен профиль, не менее могучий и безупречный, чем перед тем фас, но всматриваться я не стал — немного опасался действия проклятия, да и машина представлялась чем-то значительно более интересным.

– Вот, обратите внимание на аппарат.

Я обратил.

– Вам предстоит занять место в кресле и надеть шлем, после чего — уснуть здоровым, пусть и медикаментозным, сном. Спать будете недолго, около получаса по объективному времени. Внутри, для вас лично, - доктор зачем-то выделил это обстоятельство особой интонацией, - может пройти и час, и день, и даже месяц. Все зависит от структуры нейронных связей Вашего мозга, сопротивляемости воздействию чистого эфира и ментальным волнам второго типа.

Я почти ничего не понял, но покивал умудренно.

– Если Вы опасаетесь машины или просто нервничаете, я могу предварительно наложить на Вас успокоительный конструкт, - предложил товарищ Железо.
– Работе установки он не помешает.

– Пожалуй, не стоит, - воспротивился я.
– Индоктринация Ваша… Это ведь довольно стандартная процедура, верно? Бояться нечего?

Рассказывать доктору о наложенном проклятье отчего-то не хотелось, как и о том, что, судя по давешнему кошмару, оно, проклятье, уже пытается активизироваться самым неприятным для меня образом. Как на уже имеющуюся мещанину конструктов наложится еще один, я не знал, и проверять не собирался.

Мысль о том, что индоктринация — это, в целом, тоже применение ментального конструкта, причем существенно более сложного, меня в тот момент почему-то не посетила.

– Вообще, внедрение доктрины нового языка проходит тем проще, чем структурнее и системнее мышление пациента, - доктор извлек откуда-то, видимо, из ящика стола, планшет, лист бумаги, и принялся что-то писать простым карандашом. Все три предмета оказались, паче чаяния, совершенно нормального размера: видимо, колоссальные собственные габариты врача никак не влияли на ловкость или точность движений.
– Скажите, профессор, считаете ли Вы свое мышление структурным и системным?

Я задумался. Отчаянно хотелось себе польстить, но сам я, как никто другой, знал свою импульсивность, тягу к волевым решениям и привычку начисто забывать неинтересные факты.

– Хорошо, спрошу иначе, - доктор как-то по-своему оценил мое молчание.
– Приходилось ли Вам служить в армии?

Вопрос оказался неожиданным и показался неуместным: я задумался еще крепче, чем до того.

Дело в том, что к армии я, конечно, отношения не имел: ни в одной из стран благословляемого Атлантического Запада давно не практикуется принудительный призыв на действительную службу. Представить же, что человек, планирующий выстроить научную карьеру (или получить сколько-нибудь приличное гражданское образование) по доброй воле пойдет в войска, было практически невозможно.

Другое дело, что служба как таковая в моей биографии, все же, случилась: как и каждый житель любого прибрежного хутора Ледяного Острова, юный я проходил матросские курсы на корабле береговой охраны. Корабль носил гордое имя «Тор», был вполне приличного водоизмещения (почти четыре тысячи тонн) и занимался, в основном, тем, что гонял рыбаков по исключительной экономической зоне Исландии.

Курсы длились три месяца, на них нас учили интересному: обращаться с оружием, иногда даже попадая в какую-нибудь плавучую мишень, лихо бегать вверх-вниз по частично обледенелым трапам, пользоваться корабельной радиостанцией, отличать контуры наших и чужих боевых кораблей и даже заклинать не самых сильных духов льда и моря. В общем, если бы какая-нибудь сопредельная держава решила покуситься на нашу треску (а я слабо себе представляю, что в наших территориальных водах еще можно найти), оной державе было бы несдобровать.

– Не в армии, в береговой охране. Но да, служил, - ответил я.

Доктор как-то по особенному сильно обрадовался. Мне, конечно, объясняли и рассказывали, что в СССР каждый молодой мужчина обязательно проходит двух- или даже трехгодичную военную службу, что местное население без особенного пиетета относится к тем, кто не служил, но чтобы это воспринималось настолько всерьез — нет, такого я не ожидал.

– Замечательно!
– вербально реализовал свою радость доктор Железо.
– Тогда я знаю, профессор, на чем будет основана доктрина!