Я раскрыл книжечку документа в первом попавшемся месте, и местом этим, крайне удачно, оказался разворот с фотографией моей морды: значительно более юной, чем в оригинале, но все еще вполне узнаваемой.

– Вот. Фотография, все положенные надписи, голограмма.
– Я закрыл паспорт и протянул его эксперту.
– Можете убедиться сами.

Брать в руки мой паспорт полицейский отказался.

– Не имею права, - задумчиво и как-то даже грустно протянул он.
– Мнению Вашему верю, в протокол вношу: гражданин Амлетссон утверждает, что найденный при осмотре документ — его личный паспорт гражданина Исландии.

Из дальнейших объяснений, сделавшихся, отчего-то, сбивчивыми и невнятными, следовало, что настоящие капиталистические документы — лакомый кусочек для разного рода криминального элемента, не до конца еще изжитого в Советской России, и похищения моего паспорта следовало ожидать от неизвестного в первую очередь.

В общем, мне следовало радоваться, я и обрадовался, но не до конца, поскольку во всей моей квартире не нашлось предмета всего одного, но достаточно для меня важного. Я не досчитался информационного кристалла, в тонких твердотельных схемах которого хранился мой личный архив.

Такой архив — штука сентиментальная и старомодная. Сейчас, в наш век электричества и эфирных хранилищ, мало кто держит семейные фотографии, личную переписку и видеозаписи особенно важных моментов жизни при себе постоянно: все это прекрасно размещается на гигантских служебниках информаториев, где и находится в безопасности куда большей, чем на носимом кристалле. Кристалл можно сломать или с легкостью потерять, что я, видимо, немногим ранее и проделал. Не принимать же всерьез версию того, что мой личный архив, даже мне самому, как правило, не очень нужный, понадобился кому-то еще?

Архив же куда более важный, рабочий и научный, пребывал ровно там, где ему и положено: внутри маленького сейфа, тоже, кстати, избежавшего вскрытия.

Полицейские удалились по своим важным делам, следом за ними ушла и девушка Анна Стогова: отправилась общаться с местным повелителем всего, что не приколочено, или приколочено, но не до конца.

По-советски эта должность называлась глуховатым словом zavkhoz, означала нечто вроде местного суперинтенданта, но с налетом героическим или прямо божественным: в прямые обязанности этого полезного человека входило буквально всё! Всё — в том числе, и установка новой двери взамен практически уничтоженной.

Ожидаемый легендарный герой, традиционного для советских вида дворф, явился неожиданно скоро: не прошло и получаса.

При себе дворф имел ящик с инструментами, заплетенную в толстую косу рыжую бороду и двоих помощников, со стонами и кряхтением тащивших новую дверь: стальную и в полном сборе, включая даже дверной косяк, ощетинившийся толстыми ригелями замка. Видимо, к поступившему запросу ответственный служащий отнесся со всем вниманием и добросовестностью: повторного взлома можно было не ожидать. Разве что, взлома всей стены, или, например, потолка.

– Guten Abend, - видимо, ради разнообразия, со мной поздоровались на хохдойче, почти сразу, впрочем, перейдя на британский и протянув для пожатия крепкую ладонь.
– Суперинтендант Лызин.
– И, ожидая, видимо, какой-то особенной, непонятной мне реакции, степенно поспешили уточнить: - не родственник!

Я, надо сказать, заметил: стоит советскому человеку вам представиться по фамилии, как немедленно оказывается, что точно такую же фамилию носил или носит кто-то знаменитый, печально или нет, и, значит, нужно немедленно уточнить, что он, представившийся, никакого отношения к тому, очень известному, не имеет.

Мне сложно это понять: что в моих родных краях, что в любых других странах, называемых на местный манер капиталистическими, никому бы и в голову не пришло, что убийца знаменитого ирландского барда Марк Чепмен имеет хоть какое-то отношение к основательнице компании Саузерн Юнион, и они оба — ко второй известной жертве Джека Потрошителя!

В общем, я сделал вид, что все понял, но не считаю этого Лызина родственником Лызина того, кем бы они оба ни являлись.

Мне, в итоге, было предложено пойти и где-нибудь погулять минут так двести: я так и поступил, решив, наконец, добраться до небольшого магазина, расположенного на территории Проекта. Отсутствие в личном распоряжении элофона начало приносить заметные неудобства, и неудобства эти я принялся устранять: деятельно, пусть и несколько запоздало.

Кристалл же с личным архивом я действительно потерял совершенно сам, там же, где на другой день и нашел: в ящике лабораторного стола.

Этот сон запомнить не получилось. Одно только сохранилось в памяти: сон был тревожный, почти кошмар, я куда-то бежал, кого-то ловил (или, возможно, убегал от кого-то сам).

Вы же наверняка видели, как спят собаки? Готов поспорить: мои, чтобы не сказать, лапы, руки и ноги точно так же рефлекторно подергивались, а морда издавала приглушенные звуки, возможно, даже и лай.