Я ничего не понял, кроме уже знакомого слова «товарищ», о чем и сообщил собеседнику. Тот немедленно извинился, сообщил, что принял меня за соотечественника, и извинился еще раз.

– Надо же, целый профессор!
– восхитился попутчик!
– Наверное, очень сложная и интересная работа?

Можно было распушить хвост, но делать это перед незнакомым мужчиной не стоило: в ментальной проекции постоянно всплывала необходимость внимательного контроля за своим поведением в целом и отношением к мужчинам в частности.

Разговорились: оказалось, советский пивовар летал на конференцию в Дублине, и теперь стремился домой.

Час пролетел незаметно, и нас, наконец, позвали на посадку.

Если бы Отец наш небесный хотел, чтобы я, профессор Лодур Амлетссон, умел летать, он бы наверняка снабдил меня двигателем, воздушным винтом и аэродинамическими плоскостями, я бы и летал. Так же получилось ни то, ни сё: я, вроде бы, летать уметь не должен, однако, вопреки здравому смыслу, летел.

Сначала было очень страшно. Страх этот вибрировал вместе со всем воздушным судном, проникая в каждую клеточку моего мохнатого туловища, заставляя вставать дыбом шерсть и прорываясь наружу едва заметным тихим скулежом.

Страх запер меня внутри каюты: загадочное купэ предстало, на поверку, качественным вторым классом, значительно более удобным, чем ожидалось, но мне до удобства не было ровным счетом никакого дела.

Попутчик мой, оказавшийся тем самым пивоваром, принявшим меня сперва за соотечественника, пытался меня спасать: рассказывал какие-то смешные истории, произошедшие с его древним родственником, кавалерийским офицером по фамилии Rjevskyi, и другим родственником, тоже офицером и тоже кавалерии по фамилии Chapaev. Еще он пробовал угостить меня домашнего производства дистиллятом (от одного запаха которого мне стало еще хуже), и даже вызвал, в итоге, судового доктора.

Доктор осмотрел меня, выслушал мой невнятный скулеж, и удрученно отправился восвояси, сообщив, что аэрофобию советская медицина лечить если и умеет, то не так быстро и не в таких условиях.

Страх совершенно отбил аппетит: выяснилось, что можно выбрать блюда, полностью подходящие мне в моем нынешнем состоянии, но даже их есть не хотелось. Казалось, что весь я, вместе, конечно, с желудком, сжался в один испуганный комок нервов и ливера: затолкнуть внутрь комка хоть какую-нибудь еду оказалось делом невозможным.

Благо, полет занял всего двое суток: спустя два дня и две ночи тихого ужаса, совершенно ничем не устранимого, наш дирижабль ткнулся в причальную мачту порта назначения.

Стало ясно, что я совершенно не боюсь скоростного лифта: именно такой доставил меня и еще троих пассажиров, спешивших оказаться на твердой земле и проигнорировавших лестницу, к нижней точке мачты.

Почти незаметно прядя заложенными ушами и подняв кверху хвост, я ступил на хтонически-сказочную землю Страны Советов.

Советская земля встретила меня восхитительной своей твердостью, замечательной прохладной погодой и весьма милой девушкой, внимательно рассматривающей меня поверх большого плаката с непонятной русской надписью.

Некоторые буквы были похожи на привычную латынь, иные — на греческие символы (например, в самой первой я уверенно опознал обозначение длины волны), вместе они не читались совершенно. «Возможно, тут написано мое имя, но по-русски,» - предположил я, и немедленно оказался прав.

– Профессор Амлетссон?
– тщательно артикулируя звуки, уточнила девушка.
– Меня направили встретить именно Вас. Будьте так любезны, проследуйте, пожалуйста, за мной.
– Британский язык встречающей был не то, чтобы неправильным, скорее, правильным излишне: на Островах так разговаривали, наверное, в середине прошлого века.

– Да, профессор Амлетссон — это я. А как Вас зовут, барышня?
– я решил быть по-возможности старомоден, в конце концов, профессор я или нет? Да и попасть в тон встречающей показалось в тот момент вполне подходящей идеей.

– Имя мне Анна!
– барышня покраснела так, как умеют только человеческие северянки, высокие, блондинистые и бледнокожие: вспыхнула ярко-алым, особенно старались щеки и скулы.
– Анна Стогова! Имею честь представлять департамент археологии!
– на самом деле, конечно, она произнесла то самое, категорически не запоминаемое Vsesojuznyi-и-так-далее, но я уже примерно понимал, что означает эта речевая конструкция.
– Буду Вашим проводником и переводчиком. Добро пожаловать в Советский Союз!