– Красивый все же, чертушка, - вырвалось у Смурой.

– Был. Был да сплыл. Годы всю красоту съели, - сердито сказала Черноморец.
– А присмотреться, так очень даже обыкновенный. Вот мой Петр рожицей не хвастал, зато в теле крепость настоящая была, гирю двухпудовую подымал. А этот - не подымет, надорвется. В мужике ценна сила, а не глазки-реснички.

Дальше снимал кто-то посторонний, потому что теперь они были вдвоем на Невском. Сашенька, улыбаясь, обнимал ее, пытался поцеловать. Она увертывалась, беззвучно смеялась и норовила схватить его за смоляной чуб.

– Ах ты, бесстыдник, - заерзала Черноморец.
– Будто молодожен, любовь проявляет. Кровушка, видите ли, взыграла. А чуть постарела жена, так можно и выбросить, сменить на новую игрушку! Отродье мужиковское...

– Мда...
– задумчиво промолвила Смурая.
– Может, и хорошо, что я так ни к кому и не приклеилась - к старости зато никакой боли.

– Так тоже нельзя, - возразила Черноморец.
– Женщина должна жизнь давать, а ты яблоней бесплодной усохла.
– И в своей простодушной наивности не заметила, как задрожал подбородок Смурой и сколько грустного презрения вылил ее взгляд.

– Да уж чем таких оглоедов плодить, каких ты наплодила, - начала Мила Ермолаевна, однако внимание всех троих вновь привлек экран. Там собрались за длинным столом по поводу какого-то торжества.

– Валерику двадцать, - вспомнила Анна Матвеевна и улыбнулась; какой он здесь смешной, ее мальчишка лопоухий!

– Я!
– вскрикнула вдруг Черноморец дурным голосом.
– Это же я слева, за Сашком! А рядом Петр! Петруша мой родненький! Живой!

Она вскочила, бросилась к экрану, но тут пленка кончилась.

– Нарочно, нарочно оборвала, завидница!
– чуть не с кулаками полезла она на Смурую.

– Было бы чему завидовать, - спокойно отпарировала Мила Ермолаевна.

– Ну что ты, Зина, как ребенок, - рассердилась Табачкова.
– Пленка и впрямь кончилась.

Смурая перемотала кусок пленки назад и опять на короткий миг они увидели покойного супруга Зинаиды Яковлевны. Такой же крупный, мордатый, как она, Петр Черноморец сидел за столом и за обе щеки что-то яростно и весело уплетал. И то, что на самом деле от него давно уже остались одни косточки, а вот сейчас, в этот короткий миг он был жив-здоров, краснощек и даже заговорщицки подмигивал им, так поразило подруг, что, когда аппарат заглох, они еще долго сидели недвижно и безмолвно.

А потом гостьи как-то сразу засобирались домой, распрощались с Анной Матвеевной, и она, закрыв за ними дверь, осталась грустная и несколько ошеломленная случившимся. Аппарат стоял там же, на столике, но решила отложить просмотр на завтра.

Ты взглянул на меня, и я узнала, какое у меня лицо.

Ты заговорил, и я поняла, что до сих пор была глуха.

Три года я водила экскурсии, заученно повторяя: "Крым - музей под открытым небом". Но увидела твои картины, и приевшаяся фраза обрела смысл.

Не раз стояла на севастопольских бастионах, у генуэзских крепостей, рассказывала о Бахчисарайском фонтане, ходила по Никитскому ботаническому, взбиралась на Кара-Даг, притрагивалась к мраморным колоннам разрушенных временем базилик, рассматривала осколки гранат. И только с тобой поняла:

Не осколки гранат держала в руках - бессмертие.

Не к мраморным колоннам прикасалась - к красоте.

Не по скалам взбиралась - по вечности.

Как с борта самолета увидела вдруг вместо "всесоюзной здравницы" крохотный макет земного шара с климатом и природой чуть ли не всех материков, с отголосками культур множества народов.

Накрой свою ладонь моей ладонью и не говори о возрасте.

Мы сейчас ровесники. Мы идем по древней земле как сто, тысячу, больше лет назад. Над нами то же небо, что когда-то светилось над головами киммерийцев, тавров, эллинов. И тот ветер, что надувал паруса аргонавтов, плывущих мимо полуострова за золотым руном, гладит сегодня наши щеки.

Было одиннадцать ночи. Чувствовала она себя усталой и разбитой. Взобралась на стул, сдернула с окна плед. Квадрат его, очерченный с трех сторон домами, показался уныло враждебным. Квартира ее была расположена по центру, слева и справа светились пятна чужих окон. Отсюда просматривалось полгорода. Он лежал в котловине, подернутый легким смогом. Вглубь и вширь мерцали огни и, теряясь на горизонте, растушевывались по небу неярким заревом. Непривычная для уха тишина настораживала - ни шума автомобилей, ни гудков поездов.

Трудно представить, чем теперь заполнится ее жизнь. Привыкла вечно о ком-то хлопотать, кого-то обхаживать: то детей, то старушку мать, то Сашеньку. Первой ушла мать, по-настоящему безвозвратно - умерла пятнадцать лет назад. Потом оперился и улетел Мишук, за ним Валерик. Теперь вот и Сашенька... А ее организм по инерции излучает тепло, и запасов этого тепла хватит надолго. Но если не на кого будет его истратить, то однажды оно взорвет ее изнутри, и это будет конец.

Что же все-таки случилось? Почему он ушел? Разве можно в таком возрасте переиначивать себя? Разве не тревожат все чаще и чаще мысли о вечной разлуке, которая уже не за горами, и разве при этом не хочется крепко прижаться к родной душе, в чьих глазах навсегда запечатлен твой молодой облик и время не властно стереть его?