Прежде чем сесть за стол, гостьи осмотрели квартиру, поохали, не найдя ничего от разрушенного уюта, посоветовали, что приобрести, и заодно пожурили хозяйку за ее скоропалительное, дичайшее решение сдать прежнюю обстановку в комиссионный. Потом Смурая случайно сунула нос в стенной шкаф и нашла склад круглых жестяных коробок.

Анна Матвеевна всплеснула руками:

– Кинопленки!
– и сникла; - Не взял. Снимал, снимал и не взял. Выходит, наплевать ему на прошлое.

– Просто на память оставил. Не прокручивать же их перед новой супругой, - попробовала утешить подругу Черноморец. Но Анна Матвеевна еще больше расстроилась - на полке под цветастой тряпкой притаился миниатюрный проектор. Все никак не мог купить, брал напрокат, а тут из-под земли выкопал. Наслаждайся, мол, минувшими мгновениями и будь счастлива хоть этим.

– Что за нетактичность, - поняла состояние подруги Смурая, обняла ее и отвела от шкафа.

За стол садились молча. Все так же молча - даже Черноморец прикусила свой вечный двигатель - подняли бокалы с шампанским, не таясь, разом вздохнули и выпили за новое жилье.

– А меня сегодня бабкой окрестили, - нарушила тишину Анна Матвеевна, зачерпнула ложкой салат оливье и рассмеялась. Выпитое на голодный желудок вино быстро ударило в голову, затуманило глаза, засветило румянцем щеки.

– Подумаешь, событие, - усмехнулась Смурая.
– Я это прозвище уже три года ношу.

– И как?
– Анна Матвеевна взглянула на нее грустно и недоверчиво.

– Что "как"?

– Очень тяжело?

Смурая еще раз усмехнулась, мрачно посмотрела на свет недопитый бокал и шевельнула кустистыми бровями.

– Как видишь, здравствую.

– О-хо-хо, девочки, такая она, жизнь, изменница, - вздохнула Черноморец, проворно цепляя вилкой толстенький огурчик, Ее пухлое лицо излучало безнадежное спокойствие.
– Так вот, - вслед за огурцом в рот отправилась куриная лапка, - скажу тебе, Аннушка, прямо; поначалу плохо без Сашки будет. А потом ничего, привыкнешь.
– Полные губы Черноморец залоснились от жира. Она промокнула его салфеткой и с аппетитом засмоктала косточку.
– Главное, не думать о дурном. Забыть, вроде его и вовсе не было. Когда мой Петр скончался, я сказала себе: "Не горюй, и твоя пора придет!" И вот, ежели рассматривать жизнь со спокойных позиций, то и нервы в порядке останутся, и годы продлятся. Попомнишь меня, пройдет годик-другой, постареет твой красавчик и вернется к тебе век коротать. Это же как правило: седина в бороду - бес в ребро. Схватится однажды за голову и приползет. А пока считай его усопшим.
– Далее следовала парочка полуприличных анекдотов из серии о пенсионерах и громоподобный хохот самой рассказчицы. Смурая морщилась от этой доморощенной философии, поджимала тонкие губы и втихомолку презирала Черноморец за прущую из ее пышного тела ничем непобедимую веселость. Но в свою очередь считала нужным высказать мнение по затронутой теме.

– Всегда говорила, что Сашенька, - слишком яркая и легкомысленная птица, так что ничего удивительного. Видела его на днях с ней...

Табачкова и Черноморец замерли и одновременно подались вперед, не сводя со Смурой глаз.

– Что же до сих пор молчала?
– с неприязнью сказала Черноморец.

По рисункам мужа Анна Матвеевна знала лицо разлучницы, но интересно было, как она выглядит в жизни или хотя бы в глазах Смурой.

Мила Ермолаевна помедлила, доедая курицу, пожала плечами и равнодушно ответила:

– А чего говорить? Ничего особенного. Только и того, что молодая, ну, и отсюда по-молодому смазлива. На вид и тридцати не дашь, а там, кто его знает.
– Ее брови-щеточки, взлетев на середину лба, опустились.

Черноморец и Табачкова удовлетворенно расслабились. С некоторой ноткой хвастовства Анна Матвеевна стала рассказывать, сколько хлопот взял на себя Сашенька по ее вселению в новую квартиру. Смурая в ответ съязвила - о, она умела язвить!
– что перед гильотиной осужденному обычно подносили стакан вина и трубку с табаком. И от того, что эта мысль как бы проявила, сделала видимой точно такую же ее, собственную, Анне Матвеевне стало тоскливо. Глаза ее увлажнились Чтобы не выдать себя, поспешно встала и принялась разрезать торт.

– Не убивайся зря. Нынче модно бросать старых жен и уходить к молоденьким, - утешала Черноморец.
– Хоть знаешь, кто она да что?

– Вроде экскурсоводом работает Замужем впервые.

– Что ж, пусть побывает, хлебнет счастьица семейного, - нехорошо улыбнулась Зинаида Яковлевна.

За чаем снова посокрушались над бесстыдством и вероломством мужской породы, пожаловались на болячки, попутно вспоминая средство от той или иной, обругали последнюю телепостановку и еще раз почесали языки о Сашеньку с молодухой. Смурая по обыкновению выдала заряд новейшей информации, почерпнутой из газет и научно-популярных журналов библиотекарская привычка!
– и опять показалась Зинаиде Яковлевне на голову выше. Особенно, когда вслед за крымскими новостями - о вечере известного и громкого поэта в зале политпроса, о переезде на жительство в Ялту Софии Ротару - стала высказывать свои личные соображения по поводу пересадки головы у обезьяны и сообщила, что рыжие домовые муравьи - родом из Эфиопии. Потом помогли Анне Матвеевне убрать со стола и хотели уже было расходиться, когда Смурая предложила просмотреть пару лент.

Табачкова опешила - еще чего! Да завтра же сдаст в комиссионку это насмешливое Сашенькино подношение! Но не успела и рта раскрыть, как Черноморец уже тащила проектор в комнату, а Смурая выволакивала из шкафа пленки.

– Не умею я обращаться с аппаратом, - попыталась слукавить Табачкова, но Смурая успокоила:

– Зато я умею.

И Анна Матвеевна уныло подчинилась ее всегдашней напористости, с тревогой поглядывая на коробки и уже сама желая заглянуть краешком глаза в исчезнувшее время.

Стемнело. В окно влетел свет уличных фонарей, пришлось закрыть его пледом. Проектор поставили на ломберный столик, сами расположились на диване. Смурая, неизвестно где научившаяся ремеслу киномеханика, довольно быстро зарядила аппарат, погасила торшер, и проектор безмолвно, одну за другой, стал возвращать картины былого.

С первых же кадров Анна Матвеевна определила; пятнадцать лет назад! Мишук только вернулся из армии, поступил в институт, а Валерик закончил десятилетку, и они с Сашенькой решили отметить эти события поездкой в Ленинград. Здесь ей сорок пять. Хотя она всегда имела скромное мнение о своей внешности, сейчас показалось, что в ту пору была красива. Ишь, как бесшабашно бегает, хохочет, строит Сашеньке рожицы и не ведает, какое будущее готовит ей судьба, какой подарочек преподнесет ей на старости лет супруг. А вот и он собственной персоной на фоне Адмиралтейства.