– Ни звука. Тихо как в гробу. У меня и то шумней - шоссе рядом. А твоей тишине можно позавидовать.

Анна Матвеевна опустилась возле нее, смежила веки и, вздрогнув, пробормотала:

– Слышу...

По лицу ее было видно - не врет. Черноморец чуть не задохнулась от присутствия тайны. Приблизила голову к ее уху, будто таким способом могла услышать то, что чудится подруге, и вопросительно заглянула ей в лицо.

– Что же говорят, а? Только не бледней, голубушка, не дрожи. Сейчас водички принесу.
– Она вскочила и с комичной для ее грузного тела проворностью выпорхнула на кухню. Принесла стакан воды, приложила к губам Анны Матвеевны.

– Не волнуйся, все хорошо, все нормально, - успокаивала Табачкову. Так о чем они с тобой, а?

Анна Матвеевна отхлебнула воды, опять закрыла глаза и медленно, с трудом, как бы переводя то, что слышала, стала говорить;

"...держит... завтра поздно и тогда... если в одном сантиметре три петли... отойди от пульта... старалась понять и не могу... розы... фильм чепуховый... как это прекрасно и странно... видел ее... соберемся в пять... мой пес Степка... надежды, надежды... приклеит бороду и усы... фиолетовое солнце... ничто не возвращается... поэтому... нарисуй мне жирафа..."

Передохнула и тихо сказала:

– И опять этот голосок:

"Чистого неба, дальних дорог, зеленого луга, быстрых ног!"

Черноморец подивилась всему, поахала, покачала кудряшками и сказала, что завтра они вместе пойдут к врачу. А укладываясь спать, все повторяла вполголоса:

– Какой-то жираф, петли, небо... Такое и не придумаешь. Странно все это.

Анна Матвеевна попросила никому не говорить о том, что творится с ней, даже Смурой, - та последнее время плохо сочувствует, только язвит. И расплакалась.

Взбудораженная случившимся, Черноморец возмутилась такому подозрению ее в болтливости, вскочила, стала успокаивать Анну Матвеевну, напоила ее валерьянкой, теплым чаем с медом и уложила в кухне на полу. Сама провела ночь на диване.

Вот и еще одно наше утро. Я притворяюсь, что сплю, и сквозь ресницы вижу, как ты разглядываешь меня и улыбаешься. Осторожно, недоверчиво проводишь кончиками пальцев по моим губам, бровям, линии носа.

Я обнимаю тебя, и в комнату влетает солнце. Оно кружится над нами, потом проливается теплым, сверкающим ливнем. И опять мы, в лодке, а за бортом - кувшинки, листья и чьи-то тоскливые глаза, в которых я узнаю ЕЕ. Ну почему в такую минуту всегда приходит Она? Ведь это в конце концов нетактично. А может, ты, сам того не ведая, повсюду носишь ЕЕ с собой? Может, тебе только кажется, что рядом - я, а на самом деле...

Доктор, молодой человек с веселыми усиками и внимательным взглядом, ободряюще улыбнулся и кивнул на стул:

– Садитесь. Итак, что вас беспокоит?

– Голоса, - сказала Табачкова присаживаясь.
– Меня беспокоят голоса.

И она объяснила, что стоит лечь, зажмуриться, как на нее со всех сторон налетает какофония человеческих голосов. Они зовут, смеются, ругаются, плачут, перешептываются, кричат. Она уже и форточки захлопывала, и зарывалась в подушки - ничто не помогает. Спать можно только в кухне. Если это возрастное, то пусть ей выпишут лекарство. А то жить невмоготу, вернее, спать.

Доктор оттопырил ей веки, посмотрел на свет зрачки, поднес к переносице молоточек, поводил им перед глазами, чем вызвал у пациентки короткий смешок, стукнул молоточком по одной коленке, по другой.

– И давно это у вас?
– спросил он, не находя ни малейшей патологии.

– С тех пор, как в квартиру новую перебралась. Дом наш старый под снос пошел, а мне однокомнатную секцию на пятом этаже дали.

– А до переезда?

– Ничего похожего. Как переехала, так и началось.
– Она вздохнула, достала из сумочки таблетку и положила под язык.
– Глотаю сразу после новоселья. До этого, кроме как на гипертонию да ломоту в ногах, ни на что не жаловалась.

Доктор задумался, поглаживая веселые черточки усов. Измерил пациентке давление.

– Со старым домом у вас, конечно, связано многое. Очень переживали, когда его снесли?
– поинтересовался, вооружаясь шариковым карандашом.

– Да как вам сказать, не то, чтобы очень, но грустно было.
– Глаза ее повлажнели.
– С ним многое связано - Она вздохнула.
– Я думаю, не в самом ли жилище беда? В новой квартире? Ведь ничего подобного за всю жизнь. Разве что после развода на три дня речь отнялась. Мычу, как немая, язык в камень превратился.

Сообщение это несколько оживило доктора. Он что-то быстро записал в карточку и уже с особым интересом уставился на пациентку.

– Скажите, навязчивых мыслей у вас не бывает? Окна в домах не считаете? Или номера машин? Не слышится ли вам в шуме дождя тиканье часов или чей-то шепот?

– Чего нет, того нет.

– Профессия?

– Машинистка-стенограф.

– На пенсии давно?

– С месяц.

– Отчего же сразу не ушли?

– При еще бодром муже какой женщине хочется записываться в старухи? Вот все и оттягивала.
– В голосе явно прозвучала печаль.