— Мне бы очень хотелось знать, сколько на нас кинут имперцы.

— Тысяч двадцать, не меньше, — уверенно ответил барон, хлопнув рукой по гладкой тёмно-дубовой поверхности стола. — И это как минимум.

Барон встал быстро, резко, в полной готовности к действию.

— Значит, начинаем готовиться, — продолжил он, с удовольствием потягиваясь, — Расположи своих людей, Грегор, пусть отдыхают. Я пока повыдёргиваю из тёплых постелей городской магистрат, пусть раскошеливаются и дают людей и денег на оборону. Всадникам твоим завтра выдай двойное жалование и отправь по шлюхам. Пусть отдохнут, потому что в ближайшие дни они мне очень понадобятся. Метели на перевале идут от двух недель до месяца, но я никогда не доверял ни погоде, ни имперцами. Я совсем не удивлюсь, если эти сумасшедшие наплюют на шторма и попробуют прорваться. Твои всадники должны будут нести постоянное наблюдение за горами, ежедневно, слышишь, ежедневно докладывая о положении дел. Мы сейчас права на ошибку не имеем.

— Понял, — согласно кивнул виконт, тоже поднимаясь со своего места.

Барон, задумчиво сложив руки за спиной на уровне поясницы, дал медленный и широкий круг по кабинету. Босые ноги его утопали в мягком и шерстяном южном ковре, стоящем, наверное, целое состояние. Но герой битвы при Гетенборге мог себе позволить такую роскошь.

Вот только помогут ли прошлые заслуги в новой войне?

Барон подошёл к окну. Сейчас он казался виконту куда более собранным и подтянутым, нежели в самом начале встречи. От вальяжной походки и широких неаккуратных шагов не осталось и следа. Больше всего барон сейчас напоминал поджарого и активного молодого лейтенанта в походном строю, что ждёт не дождётся момента показать себя. Даже чёрная траурная лента, которую он уже вот десять лет как носил на манер аксельбанта, казалась не символом вечной скорби, но эмблемой ярости и гнева, медленно и неумолимо закипающих где-то глубоко внутри мужчины.

— Скажи мне, Грегор, — обратился барон к виконту половиной лица, слабоосвещённой светом городских фонарей главной площади Дарммола, куда и выходило окно кабинета, — как ты думаешь, какие у нас шансы?

Сделав пару широких шагов, виконт тоже приблизился к окну и замер на другом его краю, так же, как и барон, задумчиво глядя на пустынную площадь.

— Мы в полной заднице, Гильем. Мы в полной заднице…

***

Куриный гвалт оглушал.

Крепостная стена на рассвете выглядела хищно. Больше всего она была похожа на обнажённую в злобном и хитром оскале победителя пасть. Зубцы её походили на широко расставленные зубы, между которыми, словно какие-то червеобразные паразиты, сновали немногочисленные дозорные.

Всё это было привычно и понятно. Гильем Рейкландский видел подобную картину не раз и не два за свою жизнь. Открытые настежь ставни крепостных ворот, бесстыдно задранная, словно юбка у проститутки, решётка. Сереющий камень стен, почти чёрный от рассветной росы. Слишком оптимистично развевающиеся штандарты на воротных гурдициях. Всё это было, и не раз. Бесконечно длинная колонна входящих в город солдат, все с понурыми, небритыми лицами, ядрёный мат, выбивающийся из общего монотонного гвалта, вопли, крики, мост, слегка, почти невидимо прогибающийся под тяжестью сотен ног. И шеренга сержантов, лейтенантов и прочих командиров всех сортов и мастей, угрюмо застывшая возле распределительного стола, переминающаяся с ноги на ногу, и жаждущая поскорее отметиться, получить баронское предписание для своего подразделения и свалить куда подальше. Хотя бы на ближайшую конюшню, зарыться в сено и сладко продрыхнуть часа два-три.

Барон всё это уже видел. Особенно командирскую шеренгу, стоящую прямо перед его столом. Но кудахтанье, так злившее его, никак не прекращалось.

— Откуда курица? — спросил он, у двух стоящих по бокам бородатых солдат, своей личной охраны.

Солдаты, как и барон, были одеты в свободный кафтан, вышитый мелкими ромбами двух цветов: чёрного и красного. На головах у обоих были широкополые тюрбаны во всю ту же, чёрно-красную полоску. В левой руке каждый держал древко длинной алебарды, по уставу приложенное к плечу.

Ответа от них, правда, барон так и не дождался. Сверкнув красными от недосыпа глазами на своих подопечных, барон вновь повторил свой вопрос, на этот раз куда более злобно:

— Я ещё раз спрашиваю, откуда курица?!

— Не могу знать, ваше благородие! — хорошо поставленным голосом ответил боец по правую руку. По одной только манере его речи было понятно, что солдат этот уже не первый год тянул лямку военной службы. По крайней мере «ваше благородие» он выговорил чётко, не пытаясь на крестьянский манер слить два слова в бесящее барона идиотское «вашбродь».

— Если окажется, что идиоты ополченцы успевали ещё и мародёрствовать во время отступления, они у меня все будут за стенами города спать. Тупое, необразованное быдло. Даже убегая от имперцев не могут удержаться от того, чтобы не прибрать к своим загребущим рукам чужое добро, — начал, все более распаляясь, злобно ворчать барон.

Двое солдат, которых, судя по вполне конкретной мордатости, сложно было заподозрить в благородном происхождении, никак на эту реплику не отреагировали. Нет, у одного из бойцов всё же пробежала по густым чёрным усам презрительная улыбка, но направлена она была явно не на язвительного командира, а на беспорядочно мечущихся в узком пространстве городских ворот ополченцев, некоторые из которых так до сих пор и не выучили за какую сторону копья нужно держаться.

Что уж тут говорить, солдаты баронских Чёрных полков, которых он отбирал из всё тех же вчерашних крестьян, не любили своих бывших товарищей по сохе и плугу едва ли не меньше, чем вся знать королевства вместе взятая. И, если говорить начистоту, причины у них для этого были.

А тем временем прямо перед столом, за которым сидел заваленный бумагами барон и сверял фактическую численность поступивших в его распоряжение сил с заявленной виконтом (Грегор, не смотря на дикое желание спать, половину ночи просидел именно за этими документами), разворачивалась комичная картина. Надрывно кудахча и хлопая почти бесполезными крыльями, мимо крепостной стены неслась когда-то белая, а теперь почти полностью коричнево-болотная курица, изредка подлетая на небольшую высоту. За ней по пятам, утопая по щиколотку в городской грязи, несся одетый в какое-то рванье, в котором с трудом различалась ржавая кольчуга и накидка с гербовой нашивкой, небритый ополченец. Солдат, без сомнения, был вылитым представителем того самого слоя населения, о котором только что презрительно упоминал барон.