В общем-то, сдетонировало очень неожиданно, но, слава богу, что вне дома и не на меня.

Встречались по фипирамиде с несколькими интересными личностями в ресте. Все приближалось к логическому завершению, нужно переговорить по нюансам. С учетом того, что инопришеленец эти нюансы уже учел и теперь ждал, когда до визитеров дойдет, о чем он им толкует (снова в своем стиле, когда земляне не улавливают сверхчастоты инопришеленские), я думала, прямо там сорвется.

Поэтому флегматично пила вино, а Артюхов с Вадимом на измене были. Видимо, потому что гостей бить нельзя, но с учетом того, как сильно и чем именно фонило от Истомина, все к этому идет. Но нет, блять, сдержался. Артюхов с Вадимом облегченно выдохнули, а я загрустила, потому что не дай боже дома.

Взяв с собой бутылочку для себя и заботливо ром для своего мужика, заебанного вусмерть и никак не могущего выплеснуть говнецо, мы покинули ресторан и шли к парковке, когда все-таки сдетонировало.

– Э, уважаемый! – Неосмотрительно дэрзко окликнул Яра один из компании, с которыми разойтись на тротуаре без соприкосновения было затруднительно, и Яр (действительно ненароком) задел его плечом, – широкий, что ли?

Яр остановился. Вадим обернулся, сунув руки в карманы брюк, склоняя голову вправо, очень спокойно сказал:

– Извините. Он случайно.

– Да не ты, а вон тот!

Ну, тебе же сказали, что он не специально. Глупый какой. Глупым тяжело иногда приходится.

– Пойду-ка я на лавочке посижу. – Заключила я, глядя как каменеет лицо Истомина.

– В пещере вырос, уважаемый? Извиняться не учили?

Яр извинился. Когда его костяшки были разбиты в кровь, мужики уже не требовали извинений, и, сжавшись на асфальте с хрипами и стонами, давали несбыточные обещания суровой мести.

А когда шел сам подготовительный к извинениям процесс Истомина, я хлебала вино на скамейке, глядя то на него, то на то, как Вадим давал пиздюлей там, где Артюхов с выскочившим из машины Игорем не вывезли.

Кровь на промёрзшем тротуаре, вино в руках, мужики ебашатся. Заебись живу.

Сначала даже позвала дурочку, визжащую и захлебывающуюся соплями в стороне, и периодически пытающуюся влиться (для вида) в потасовку, но ее оттаскивали зеваки (тоже для вида), но она ко мне присоединиться почему-то не хотела и предпочитала истерику

Вообще, Яр неплохо дерется, прямо видно, что не в новинку. Скорее всего, чем-то занимался, талантливый мой. По роду деятельности, на старте приходилось смотреть спортивные состязания, в том числе бои. Поэтому я смело заключила, что удар у Истомина точно поставлен.

Занимался явно, но, скорее всего, давно, ибо позорно пропустил удар в челюсть. Не то что бы прямо совсем, все же почти успел уклониться, но судейская коллегия в виде меня, ставит минус технике инопришеленца. А так красиво месит, молодец прямо, не страшно в подворотне с ним гулять, если ножик забуду.

И Алексеевич какой молодец, от босса не отстает. Вообще прямо не отстает…Это полосует внутри. Вадим вскинул голову, столкнулись взглядами. И от понимания для чего он смотрит, полосует еще больше. Прикрыла глаза и присосалась к бутылке.

– Извините, – сказал Яр, тяжело дыша и отходя от людей на асфальте.

Артюхов, когда Яр на него посмотрел, сплюнул выбитый зуб и невозмутимо кивнул, мол, все в поряде, царь Леонид, твои триста спартанцев без особых потерь одолели греков, правда, численным перевесом, но главное же победа.

Долгая дорога домой. Яр курил в окно и молчал. Ощущала, как спадает все, как внутри спадает то, что давило, то, что усилием и щелчками закрывалось. Кроме взгляда карих глаз. Снова, Вадим, нельзя быть таким. Нельзя, Хьюстон…

Нельзя на адреналине, на месиве, вскидывать голову, чтобы проверить, где я. Потому что тебе уебало в голову воспоминание другого боя, гораздо более опасного, где ты и твой маэстро вкатывали тварей под асфальт. Нельзя смотреть вот так, потому что тебе в голову жестко уебало ассоциацией моих слез на своей ладони, распознаванием степени моего ужаса, когда прижимал к себе. И чем больше нарастал ужас, тем больше прижимал. И когда он поднял голову, взгляд карих глаз отражал все это. Трезвый, пристальный. Напряжённый. Снова не животный, снова не инстинкты, снова, сука, Хьюстон, мужской…

Мотя был прав, бог наказывает. Мотя не знает, что не только наказывает, но еще и проклинает, когда добавляет понимания, что людей никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя предавать, не то что физически…

И изнутри полосует глубже, хотя, казалось бы, куда уж дальше… но уже не вены, глотку себе вскрыть хочется. Говорят, это очень больно…

Сука, что же ты аборт не сделала-то…

Усмехнулась. Несколько глотков и меня спасает тот, из-за которого тянет на дно тяжестью вины.