Я его понял: не надо пытаться исправить то, что не нуждается в исправлении, надо принять как есть. Безропотно. И двигаться дальше.

Пусть даже бесцельно, беспричинно и бестолково.

А ещё Мент сказал: пока лёд не сойдёт, возобновлять поисковые работы нельзя.

По его мнению, если девочки живы, то их держат где-то в лесу, в отдалённом месте. И место отделено, прежде всего, водной преградой.

— То есть добраться можно или по льду, когда река замёрзнет. Или на лодке, когда растает. А сейчас межсезонье, — ткнул он в голубую ленту на карте, одну из рек, в том районе, что оперативники сочли наиболее перспективным для поиска.

Думать так было несколько причин. Прежде всего даты, когда исчезали девчонки. Март, октябрь и снова март. Каждый раз на следующий день, случайно ли нарочно, выпадал снег, что сильно усложняло поиски и буквально заметало следы. И даты, а точнее, месяца такие, в которые было самое время пополнить запасы перед сменой сезона и затаиться, пока лёд не встанет или наоборот, не сойдёт от истоков до устьев.

А шанс найти девочек живыми дала Стешка. Её мама пропала в марте, на третьем месяце беременности. Стефанию нашли в сентябре. То есть полгода она росла и благополучно родилась, а значит, есть вероятность, что и других девочек не убили.

Были и у Годунова, и у профайлера, что занимался составлением психологического портрета похитителя, и другие причины так думать. Но раз возможности ни выбраться, ни позвать на помощь у девочек нет, раз смена сезона и погода имеют значение, значит, место, где их держат, безлюдное, находится далеко, случайно не забредёшь и добираться туда сложно.

Здесь можно было снова постучать пальцем по «водной преграде», как подтверждение этих выводов, но в электричке я на карту не смотрел.

Я смотрел на входящих-выходящих пассажиров, терпеливо показывал билеты каждому проходящему контролёру, прислушивался к разговорам, пялился в окно.

Зачем я катаюсь в этой электричке? Что надеюсь найти или забыть?

Если бы я знал.

Но в пути, в той иллюзии пути, что давала кольцевая линия, жизнь не казалась бессмысленной. Она и «смысленной» не была, Мент прав: что потеряно, то потеряно. Но в бесконечном движении по Кольцевой я находил если не исцеление, то подобие утешения.

Я чувствовал себя нужным. Хоть кому-то нужным.

И полезным.

Мы с Командором каждый день, сделав круг, выходили на одной из шумных станций или на одиноком, забытом богом полустанке. И шли куда глаза глядят.

Бесцельно. Бездумно. Бессмысленно.

Следователи опросили каждого из контролёров и кондукторов, работающих на этом маршруте. Я за эти три недели не только запомнил всё о каждой девочке: имена, даты рождения, привычки, характер, что описывали их родители, друзья, близкие. И как мантру повторял: Яна, Оля, Вика, стараясь думать о них, а не о себе. Я запомнил и всех до одного контролёров в лицо. И они меня запомнили. Здоровались, как со знакомым.

Я даже узнал некоторые секреты их работы. Например, что с утра каждый день назначается секретный код. Четыре цифры, что весь день будут пробиваться в особом месте каждого билета. И в первую очередь каждый контролёр, проверяя билет, смотрит именно на эти четыре цифры. Бывает, всё совпадает: и дата, и станция, а код — нет. Значит, билет просроченный или поддельный.

Сегодня был символичный код 4321. Обратный отчёт. Пуск. Сегодня мы с Командором закончили полный круг и собирались выйти на той станции, с которой начали три недели назад.

С той «перспективной» конечной станции, где поезда стоят до утра и в специальной комнате остаются ночевать вышедшие в вечернюю смену контролёры.

Станции, до которой могла бы доехать последняя пропавшая девочка и не дальше.

До неё ещё оставалось остановки три, когда в вагон вошёл мальчик лет десяти.

Я не удивился, когда он постарался подойти поближе к собаке: дети любят собак.

Я удивился, когда он вдруг присел и, ни на кого не глядя, кроме собаки, поздоровался:

— Привет, Бармалей! Привет, привет!

Обрадовался, когда Командор сел и, подметая хвостом пол, попытался лизнуть его в лицо. Обнял, бесстрашно и крепко, как старого друга.

И Командор бы его лизнул, вот только по правилам перевозки животных был в наморднике, поэтому только заскулил в ответ, возбуждённо, радостно.

— Бармалей? Ты назвал его Бармалей? — наклонился я к мальчишке. — Ты знаешь собаку?

— Угу, — кивнул мальчишка неохотно в ответ на мой вопрос, глянул на табло и заторопился к выходу.