– Я воевал. Эти сирийские степи, разоренные селенья, когда авиация одним налетом стирает с земли города. А ведь в Сирии жили пророки. По этим пыльным дорогам шли пророки, и им являлись знамения, им открывалось будущее. Но я не о них, я о сказках! – Александр Трофимович запнулся. Никогда на войне он не думал о пророках, не знал о них. Только выбирал на карте цели для бомбовых и ракетных ударов, лежал среди пыльных холмов, наводя авиацию, выходил на связь с позывным «Сапсан».

– И что же сказки? – продолжала улыбаться Лана. Александр Трофимович вспомнил, откуда эта улыбка. Так улыбалась воспитательница в детском доме, когда он путано пересказывал содержание сказки. Воспитательницы давно уже нет. Нет в помине затрепанной книжки, где росли молодильные яблоки, вставала из хрустального гроба царевна. Все исчезло, но сохранилась улыбка. Перелетела с одного лица на другое.

– Я думал о будущем на войне под Латакией, и когда гулял по Парижу, и утки взлетали у собора, а я кидал им хлеб, и они жадно хватали. Будущее – это непрерывное размышление о смерти. Сказки уверяют, что смерти нет. Если отведать молодильных яблок с заветной яблоньки, которая росла в саду нашего детского дома. Зимой под яблонькой блестели ледяные заячьи следы, а весной в цветах гудели пчелы. Надо надкусить медовое яблочко, как в рассказе «Антоновские яблоки», не помню, кто написал. Ведь я был убит, когда луч рассек самолет. Головная часть с начальником разведки удалялась в блеске винтов. Я видел эти винты, но уже был мертв. Мертвым летел в пустоту с высоты три тысяч метров, чтобы мертвым разбиться о море. Но смерч подхватил меня, закрутил, облил «мертвой» водой, и я почувствовал, что не умер. Упал в зеленое Средиземное море, в «живую» воду. Эти солнечные лучи в зеленой воде, серебряные пузыри из моих волос. Я воскрес из мертвых. А сказочные оборотни, когда царевич превращается в волка, а волк снова обращается в царевича? Ведь жизнь едина, перетекает из одного существа в другое. В тех муравьев, что несли в себе крохотные капельки солнца. Ваша улыбка, она принадлежит не только вам, но и другой, уже исчезнувшей женщине. Звук превращается в розу, из розы появляетесь вы.

Александр Трофимович умолк. Почувствовал, как приближаются слезы. Женщина в красном платье превратилась в букет роз. Послышался нарастающий звон. Это пара Су-32 покидала базу Хмеймим и уходил к Евфрату.

Лана слушала Александра Трофимовича, и было в ней сострадание. Не могла понять, какой недуг поразил этого сильного человека, какая стихия неосторожно коснулась его души.

– Спасибо, что пришли. До следующей встречи, – Александр Трофимович слабо махнул рукой.

– Я приготовлю список визитеров и план поездок, – Лана поднялась и ушла. Александр Трофимович закрыл глаза. Текли слезы.

Лану заметила в вице-президент болезненную странность. Но каких только странностей не было у других политиков и чиновников. Депутат, ответственный за культуру, ко всем приходившим к нему журналисткам норовил залезть под юбку.

Другого депутата застали в кабинете, когда тот держал на коленях помощника и передавал ему из губ в губы конфету. Один из сенаторов поселил на роскошной вилле козу, вызывал для нее парикмахера, массажиста, делал ей педикюр, позолотил рога, выписал из Италии шелковый бюстгальтер. Помощник московского мэра привозил из Африки пестрых птичек и ощипывал их живьем в День города. Не говоря уже о моде, укоренившейся среди высоких чиновников. Они отправлялись на сафари в Кению и убивали львов. Сами чиновники отличались уродливой внешностью, дефектами речи и урологическими немощами. Убитый лев, как они полагали, передавал им свое царственное величие и силу.

Лана забыла об офицере, которого Президент возвысил по странной прихоти. Она торопилась на встречу со своим обожателем. Торопилась к Алексею Васильевичу Златоведову, который только что вернулся из Лондона и вызвал ее на свидание.

Свидание он назначил в своей новой квартире, которую купил за баснословные деньги в Доме на набережной, напротив Кремля. Лана не любила этот дом, боялась его. Дом был огромный, серый как крематорий. Над ним, казалось, вьется легкий дымок. В Доме на набережной сжигались эпохи. Обитатели Дома были одновременно покойниками и дровами. Покойники и дрова не иссякали, регулярно поступали в огромную печь.

Лана вошла в суровый подъезд. Из комнатки, где обычно ютятся консьержки, на нее брызнули рыжие тигриные глаза. Они принадлежали старухе, в неопрятной кофте, с морщинистым закопченным лицом. Она была серая, как и сам Дом, пахла дымом. Только глаза хищно горели, как у дикой кошки.

Лана знала, что в подвале Дома расположен музей, в котором рассказывается о жильцах, погибших во время репрессий. Старуха была хранительницей музея. Была жрицей, сберегающей священный пепел. Казалось, этот пепел запорошил ее нечесаные волосы, засыпал морщины, наполнил карманы кофты.

Лана торопилась подняться на лифте, чтобы поскорее забыть ненавидящие рыжие глаза.

В прихожей ее обнял хозяин Алексей Васильевич Златоведов.

– Какая ты красивая, свежая. Пахнешь земляникой, – Алексей Васильевич поцеловал ее в шею, захватил губами ее губы, притянул к себе. Лана видела близко его темные брови на бледном лице, нос с горбинкой, смеющийся пунцовый рот, – У меня здесь представление. Я собрал весьма пестрый народец, фотографы, телевидение. Этот Дом – самое загадочное место в Москве. Он был построен, как противоположность Кремлю. Должен был подавить Кремль, уничтожить его священную силу. Должен был стереть духовный центр России. А для этого сам должен был стать духовным центром, только другого знака. Дом на набережной – это Кремль, упавший своими главами в преисподнюю. Кремль и Дом на набережной сражаются по сей день. Кремль сжигает всех, кто поселяется в этом доме. А Дом не дает Кремлю взлететь в русское небо. Поэтому я и купил здесь квартиру. Хочу наблюдать, как сражаются между собой русский рай и русский ад, – Златоведов поцеловал ее в закрытые веки, и ей показалось, что в глазах зажглись и погасли два разноцветных огня.

– Я слышал, тебя приставили сиделкой к вице-президенту? Какой-то летчик упал с самолета и ударился головой о море?

– Он действительно странный.

– Русский народ упал с самолета и ударился головой о море, – Златоведов, придерживая Лану за талию, ввел ее в комнату.

Комната была просторной, с открытым окном, с видом на Кремль. За круглым столом сидели люди, как нахохленные птицы. Было видно, что они не выносят друг друга. Вдоль стен стояли фотографы, репортеры, операторы с телекамерами. Лана присела в сторонке, а Златоведов занял центральное место за столом.