Тряслось тело, стучали зубы, ходили ходуном глаза. Он кашлял, слезы текли. Ком, который образовался под сердцем, рвался наружу. Из ушей, из носа текла кровь. Казалось, сейчас у него случится выкидыш. Плод выскользнет вместе с кашлем и в красной слизи упадет на песок. Верхотурцев сел на землю, и его продолжало трясти.

Его взяли на руки, внесли сквозь деревянные, крашенные синим ворота в дом и положили на низкий топчан, накрыли лоскутным одеялом.

Он продолжал сотрясаться, испытывал запоздалый страх. Видел удалявшийся обрубок самолета, море, к которому приближался в падении. Старался схватить пустоту, ревущий мокрый волчок, который увлек его, стал скручивать, ломая руки и горло.

Верхотурцев содрогался под лоскутным одеялом, пока ему ни принесли в стаканчике горячий чай. Он пил, согревался. Озноб оставил его. Он засыпал, видя беленую стену и на ней открытку с какой-то мечетью.

Верхотурцев спал с редкими пробуждениями. То лежала на стене малиновая полоса заката. То в темноте теплился масленый огонек. То оконце наполнялось серым светом, и рядом уныло пел муэдзин.

Верхотурцев услышал стук башмаков, русскую речь. В комнатку вошел замначальника штаба и два офицера.

– Александр Трофимович, вы? Что случилось?

– Шли на посадку! Смерч! Как бритвой! Капал металл! – Верхотурцев хотел приподняться, но бессильно упал.

– Не сейчас, не сейчас, Александр Трофимович, – остановил его замначальника штаба. – Несите его в вертолет!

– А что с самолетом?

– Упал на мели у берега. Все погибли. Только вы в рубашке родились!

Солдаты на носилках понесли его в вертолет. Их провожала ватага детей, бежали собаки. У вертолета стоял знакомый бородач в белых одеждах. Теребил камушки четок.

Вертолет взлетел, и скоро Верхотурцев оказался на базе, в госпитале. Военврач с бородкой, похожий на чеховского героя, осторожно ощупывал его суставы, спрашивал:

– А здесь? А здесь?

Появился контрразведчик, присел в головах на стул:

– Вы уверены, что на борту не было взрыва?

– Только слабый толчок. После чего фюзеляж стал разваливаться.

– Не было осколков, взрывной волны?

– Было ощущение, что по обшивке вели автогеном. Я видел огонек и капли металла.

– Не заметили на море вспышку? След ракеты?

– Ничего. Только смерч, в котором вспыхивали молнии.

– Может, в самолет попала шаровая молния, вылетевшая из смерча?

– Возможно. Но я не заметил.

– Как вы, падая с высоты трех тысяч метров, остались живы?

– Чья-то рука спасла. Может быть, Божья.

Контрразведчик ушел, задумчивый, писать донесение, в котором отсутствовала версия «Божьей руки».

Подполковник Александр Трофимович Верхотурцев лежал под капельницей, в одиночной палате. Слышал, как начинают дребезжать стекла, когда взлетают самолеты и уходят на бомбежку. Возвращаются на базу, чтобы забрать груз бомб и ракет и снова уйти на удар. По звуку он определял тип самолетов, а значит, и цели, к которым они летели. Бомбардировщики, обрабатывающие городские кварталы. Штурмовики, пикирующие на укрепрайоны. Истребители, уничтожающие колонны и одиночные цели в пустыне. Тихоходные самолеты дальней разведки с грибами радаров. Транспорты, доставляющие на базу летчиков из России.

Он слушал металлические голоса самолетов, и глаза его были полны слез.

Он испытывал жалость ко всему, о чем думал, ко всем, кто являлся в его памяти.

Ему было жаль начальника разведки, нелепо повисшего над столом. Распиленного самолета, который вращал винтами и летел погибать. Было жаль карты в салоне, где синей струйкой извивался Евфрат, и поселки на правом берегу, по которым будет нанесен удар. Было жаль растений с водянистыми стеблями, которые были усыпаны сердечками, и те взрывались в руках, сворачиваясь в забавные узелки. Вызывал жалость дощатый забор вокруг детского дома, и трава, из которой звенел кузнечик. Он любил его слушать, но ни разу не видел стрекочущее тельце. Было жаль учительницу, у которой был приспущен чулок. Было жаль лодку с глазами, и заснувших на днище рыб. И бородатого араба в белых одеждах, который теребил разноцветные четки.

Александр Трофимович вспомнил молодого сирийского солдата, с которым уселись в разболтанную боевую машину, и та, с диким грохотом, мчалась в руинах, где засел гранатометчик. И когда пролетели опасный участок и вышли из машины, он заметил на шее солдата православный алюминиевый крестик. Они поменялись крестами. Верхотурцев надел на солдата свой серебряный крест, а себе взял простой, алюминиевый. Они расстались, чтобы никогда не встретится. И теперь, с туманными от слез глазами, Александр Трофимович молился о сирийском солдате.