– Мне стоило дать тебе возможность объясниться. Надеюсь, что у тебя не было проблем из-за этого.

Я только проснулась; часы аккуратным, плотным отзвуком повседневности отбили пять утра. Дилан пробился сквозь серо-зелёную сонь раннего часа, которая всё обволакивала и обволакивала меня, отбирая слова летаргией сплошного пресного спокойствия с подступающей тошнотой в глотке. Но я лишь улыбнулась себе, Дилану, и ответила:

– Тебе стоило, но уже поздно. Всё в полном порядке, – лгу я.

Через пару часов мой ментор Даниэль подъезжает к дому, и мы направляемся в Окленд, где проводим вместе следующие дни за выступлениями. (Он может заснуть буквально в любом месте и в любой позе; Даниэль равнодушно относится к общественному мнению, считая, что прекрасно знает, что есть "хорошо" и что есть "плохо" и без других людей. Свободное время проводит за старинной печатной машинкой деда, сочиняя различные сценарии, которые после откладывает в большую шкатулку и закрывает на ключ, а через год перечитывает и ставит по ним пьесы). Спектакль с моим участием идёт полдюжины раз за эти три дня.

Звёздная ночь

Ночи необходимо многое совершить. Она не то вздохнула, не то застонала, подумала о своём, и вздохнула вновь, облегчённо, горько. Растрогалась и сама получила по носу, как бьющей с отскоком колючей веткой. Ночь будто бы надвое разорвало: одна её часть тянулась туда, где было дымчатое, тихое минувшее утро, когда навсегда ушла дорогая душа, а океан неизменно стоял в необычной дали; но другая часть упрямо, строптиво застряла тут, на лужке, возле незнакомого дома со знакомыми обитателями. Она увидела холст – он словно взмыл и, белый, неумолимо навязывался взгляду. И холодною белизной корил за все эти дёрганья и треволнения, за зряшную трату эмоций вечера и половины ночи. Она призывала саму себя к порядку; и, покуда расстроенные чувства покидали в смятении поле, как и она сама покидала завершившийся период жизни, Ночь начала разбирать вещи, самые личные и самые сокровенные в кладовке. Те, что нельзя никому показать. Пока нельзя.

Подобным образом она и провела оставшуюся половину темноты, время, находящееся под покровительством луны, перекладывая вещицы с места на место и рассуждая, как она будет рассказывать о них через несколько месяцев. Не знает Ночь, когда именно, но точно уж расскажет, поведает хоть кому-нибудь. Но сперва завоюет её сердце.

Грейс

После очередного выступления к вечеру я, наконец-таки, возвращаюсь обратно. Измотанная, но счастливая, проведавшая мать с отчимом и встретившая продюсеров на обеде в ресторане, я в конце концов вспоминаю о своих планах. Часы бьют пять вечера.

Собравшись, бегу на нижний этаж, а внутри появляется неоправданное волнение; автомобильные гудки пред моим домишком. И вот я уже выбегаю, захлопывая дверь, и оказываюсь в родной машине Логана.

– Ну, и как прошло твоё выступление? – интересуется Логан с улыбкой вместо приветствия.

Пересказываю события прошедших дней, и по пути деревья всё переминаются на месте. На их ветвях сидят незаметные птицы, чей щебет превосходно слышно через открытое окно. Небо, чистое и далёкое, не прячет на небосклоне солнце. Оно покрыто чистой голубизной, на которую можно заглядеться. А океанический берег уже почти под моей ладонью. Вместе с Логаном мы вскоре заезжаем на парковку кофейни и, чертыхаясь, вбегаем в помещение. Около шести вечера; ступаем по черно-белой плитке пола, оглядывая столики и людей, здесь сидящих. Ни одного знакомого, даже Нэт нет, сегодня не её смена. Вместе заваливаемся на диваны, разделённые обеденным столом.

– Что-то Али с Алексом задерживаются, – стонет он.

– Впрочем, как и всегда, – отвечаю я, и Логан лишь усмехается.

Голубоглазый брюнет выхватывает телефон из моих рук, ладонью другой руки множество раз ударяя о поверхность стола; шум барабанной дроби. Вопросительно изгибаю брови с дружеской улыбкой на лице.

– Скажи мне, вы с Зедом помирились? Я волнуюсь за ваши отношения, – интересуется он.

Но только я хочу ответить, как Али с Алексом оказываются возле нас; их мокрые волосы, помятая одежда, – обычно такое неуловимое счастье здесь приобрело чёткое выражение. Они присоединяются к нам; неоновое освещение включается, музыка постепенно убыстряется. Солнечные лучи, растворённые в воздухе, скоро уже становятся невидимыми. Темнота расплёскивается за окном.

Насильно вырываю себя из дремотного состояния, и сквозь отрешённость изучаю большую заходящую внутрь компанию. Столь разнородный состав, но один парень выделяется из общего контекста. Это… это Дилан. Ну, конечно же! Первая ловлю глубокий карий цвет и улыбку; вот его замечают все остальные:

– Дилан! – вскрикивают они почти что хором; знатный художник с выставками по миру; человек поразительной одарённости – я сама видела; он неизвестно зачем переехал в небольшую провинцию и уже обзавёлся теми, кто прыгает на него и кружит возле, как стервятники.

– Может быть, ты всё-таки сядешь? – предлагает Алиша, как самая близкая ему из всех нас; она всегда так харизматично изгибает брови.

Дилан переводит взгляд на Али, а затем на меня и Логана. Вот он уже обходит наш диван, взбирается на сиденье позади, перешагивает спинку и приземляется, протискиваясь, меж мной и Алексом. Крайне открытый тип, этот Барннетт! Официантка приносит его заказ, оглядываясь на группку, с которой пришёл Дилан и которую он так просто оставил, и я отпеваю немного его скотча. Я заметила, что Дилан всегда ест немного, никогда не наедается до отвала, только по мере голода, а порой и вовсе забывает поесть в порыве творчества. Теперь я отпила из другого стакана; напиток жжёт так же, как и джин, но я люблю это.