– Она одна из моих любимых. Душераздирающая, такая интимная и чувственная. – А он был выше меня. – Боль ужасает и одновременно притягивает людей. И так было всегда.

– А как же красоты Ниццы с той аристократичной француженкой? – интересуюсь я. Брюнет оборачивается и окидывает взглядом толпу, затем вспоминает обо мне. – Её хитрый взгляд вечно прикован к нам. Я даже и сейчас словно чувствую её глаза.

– Да, я тоже. – Он быстро оглядывается. – У меня к Франции скверное отношение. Серии портретов остальных девушек гораздо ближе сердцу. Они хотя бы не отдают настроениями публичных домов. – Его слова заглушаются чужим, громким голосом ведущего, который всё же перебивает любителя искусства.

– Но сегодняшнего вечера не было бы без нашего художника! – чуть ли не выкрикнул ведущий с большим энтузиазмом.

– Надеюсь, мы ещё увидимся, – брюнет, любитель искусства, целует мою руку и, обходя меня, дружески проводя пальцами по плечу отдаляясь. – Ещё увидимся.

Он скрывается в толпе, и я оборачиваюсь к сцене, поправляя голубое платье.

– Не было бы сегодняшнего вечера без Дилана Барннетта! Где же он?

– Я прямо перед твоими глазами, милый друг, – отвечает незнакомец, с которым я только что распрощалась, и уже поднимается по первым ступеням лестницы.

Люди отшатываются, и все взгляды теперь прикованы к нему. Забравшись выше и предавшись мыслям оригинальным и глубоким, он сливается с окружающими в единое, гармоническое целое. Толпа приняла его, они его обожают, а я, в свою очередь, ловлю ухмылки некоторых отвлечённых зевак возле себя: «Вот она; столкнулась с художником, и теперь глядит на него же»; «Довольна собой? обратила внимание!»; «Возможно она его подруга, знакомая» – читается в расширенных, обкуренных вечером зрачках, словно то, что мы обсудили с ним картины – это криминально, ужасно! Но мне плевать.

– И я бы хотел сказать отдельные слова благодарности одному человеку здесь. Алиша! – Имя близкой сердцу так остро врезается в слух, и я каменею. – Отсюда свет так слепит, ни черта не вижу. – В толпе проходит лёгкий смешок. – Поднимайся ко мне!

Ко мне подходит пожилая женщина, с которой я познакомилась здесь около часа назад, толпа оживает. Все оглядываются, ищут, кто же это такая. Движение откуда-то сзади, и вот Алиша выскакивает на лестницу.

– Даже и недели не прошло с момента, как я сел на самолёт в Шотландии и оказался в Орегоне. – Она поднялась и подошла к брюнету. – И Али мне помогла с таким трудным решением. – Доносятся аплодисменты. – Она великодушно полетела на другой конец света, и даже ещё до нашей личной встречи помогла мне с организацией первой выставки в Северной Америке.

Али покраснела, Али замялась и посмотрела на меня, поправила кофейного цвета бант в волосах.

– Ты точно преувеличиваешь моё значение в этой истории, Дилан, – улыбается она.

– Ты не веришь в мою искренность? – В его голосе звучали иронические нотки.

– Не верю.

– Мне пролить слезу перед тобой и перед всеми, чтобы ты поверила?

– Дилан, ты же знаешь, я твоим слезам не поверю, – играет она.

– Алиша действительно не поверит моим слезам, – подтверждает Дилан. – Спасибо тебе, Али, что пришла сегодня.

Дилан продолжает, а ко мне подходят Зед, Алекс и Логан, вытесняя ту женщину и слова нашего художника (дама, теснившаяся ко мне, отходит к своему мужу).

– Какого черта здесь происходит? – спрашиваю я, недопонимая, выдвигая предположения в голове.

– По-моему всё очевидно, – вздыхает Логан. – Она позвала нас на выставку своего любовника.

– Нет! – вскрикиваю я, и вечно скучающий на выставках Алекс отшатывается в сторону. – Конечно нет!

– С чего ты взяла? – Он разворачивает меня за плечи к себе. – Она почти что месяц была, прямо говоря, с ним в Англии. Мало ли что он мог ей наговорить. Соблазнить!

– А. Господи! Это был он? Точно! – я и забыла, я и не подумала о совпадениях, даже не предположила, глупая. – Но это никак не меняет сути! Алиша никогда не пойдёт против своего Бога, и ты это великолепно знаешь! – отрезала я строго, так, чтобы Логан понял всю бредовость своих слов. – Отбрось ревность, Али бы назвала её человеческим пороком. Она не променяет свой воображаемый рай на земные удовольствия, и будь так добр, никогда не смей подобного заявлять больше!

Зед встревает в наш разговор, и я разворачиваюсь спиной к лестнице:

– Мы всегда невольно обращаемся к богу, ведь это ощущение так чисто по своей природе, так сладко, что и не хочется никогда возвращаться в реальность. Если считать Веру в Бога наркотиком, то она обречена на всю свою дальнейшую жизнь. Хорошо, что нас не трогает религиозность Али.

– Почти что.

– Верно, Зед, – я замолкаю. – Итак, это действительно Дилан? – произношу я, хотя сама уже поняла правду. – Твой будущий однокурсник, Зед.

– Действительно он? – повторяет мои слова уже знакомый голос.