– Тогда уж расскажи первый.

– Ладно. Этим особенным мгновением могла бы быть хоть даже эта секунда, – он замолчал, смотрел внимательно на деревья, словно примеряя трафарет, прикидывая наброски. – Но вероятнее всего – это давний вечер, когда я сидел в курительной и оскорбил там одну девушку, а затем поцеловал. – Как прямо он это сказал! – Просто знай, что она была сволочью, и не говори мне, что я груб.

– Я и не собиралась.

– Хорошо, – Дилан неожиданно усмехнулся

и запрокинул голову; я наблюдала за движением его кадыка, когда подул ветер из-за моей спины. – Но есть ещё одно воспоминание. Вероятнее даже, оно и будет тем самым. Первое всё же проигрывает в значимости. Это было туманное утро, и в тот день я лишился одной очень близкой подруги; я нашёл её мёртвой на поляне. – Я замерла; что за интересная персона с захватывающей жизнью! – Ещё немного, и на то место, где она лежала, упало бы подгнившее дерево и раздавило её тело так, что гроб был бы закрытым. – Я знала, что в эту секунду он забивал себе голову разными ужасами, но не говорил; не давал себе волю.

– Вы можете пожалуйста нам прочесть свою работу? – любезно попросила я, быстро оглядывая глазами содержание, слова, которые поэт вывел карандашом низко, нежно, точно спелые органные ноты, но с хрипотцой.

Дилан сунул ему банкноту в двадцать долларов и сдёрнул с себя куртку; парень встал напротив нас. Он так неловко перетаптывался, но так властно начал читать, владея своим голосом, видимо, отлично зная, на каких ладах связок необходимо играть:

Иллюзии трезвых дней постепенно проходят.

И он помнит осенние, короткие ночи,

когда она казалась совершенно другой!

Стоя под ветрами и думая,

Сколько ж Их было до этого

Он, пряча руки в карманы,

Размышлял об агапэ.

Да, Их не забыть,

Ни одну из памяти не упустить.

За то, что Они и Она дали ему,

Стоило бы возблагодарить.

***

Автомобиль остановился напротив дома, где мы провели ночь порознь— Завтрак был просто чудовищен, – улыбнулась я и поправила пряди, глядя в небольшое зеркало и тут же закрывая его.

– Да-да, а стихотворение немного корявое. Сам знаю. Но поэт неплохо подметил отличия меж Эросом и Агапэ.

– Возможно.

– Я хотел спросить, подумала ли ты, какое из воспоминаний будет особенным?

– Кажется, да.

– Расскажешь?

– А ты меня иначе не отпустишь, – забавляюсь я.

Да, думала я, зато я забавляюсь.

– И то верно, – Дилан отстегнул ремень и стащил с себя мягкую, лёгкую куртку.

– Итак, мне было около пяти лет. Это был, если я не ошибаюсь, июнь. Раньше перед моим домом висел гамак меж двух сосен. – Они всё ещё растут на том же месте. – И на нём довольно часто качал меня отец, а мать ругалась, мол, никто не имеет права слоняться и праздно шататься; что каждый обязан что-то делать, кем-то быть, – я замолчала.

– Это всё? Это в твоём стиле.

– Нет! И что значит в моем стиле?

– Просто продолжай, – смеётся Дилан.

– Потом он полил меня ледяной водой из садового шланга. Я до сих пор помню это ощущение, словно тысячи игл вонзаются в душу. Но даже не в этом суть! К черту лирику; примерно через час мои родители вдвоём заперлись в спальне, и я точно помню свои мысли: «Зачем они так шумят?». Я думала о том, почему моя мать кричит «о, Боже», если она не верит в Бога. – Дилан засмеялся и прижался лбом к рулю, а я только продолжила с нарастающей интонацией. – И почему они не говорят друг с другом? Чем они там ещё могут заниматься?! И почему они так странно дышат? – ничего неловкого, скорее, жизненное.

Но наш с Диланом смех неожиданно прервали: дверца машины открылась извне, и в минуту нашей немыслимой, доброй близости задрожал чужой голос, как пчела, будто звон, где мы сидели вдвоём; ах! нет – втроём.

– Зеди! Да ты очухался после выпивки, – отпустил Дилан после того, как открыл дверь с моей стороны сам, облокачиваясь рукой о моё колено, ведь сказать, что я растерялась, – это слишком мало.

Музыка листьев в тени переходит на более низкие, глубокие мотивы, и Зед почти что вырывает меня из салона машины, нахамив как мне, так и Дилану. Дилан пошёл бы за мной, вступился бы, сунулся в наш спор, но я заставляю его оставить нас с Зедом вдвоём; почти что приказываю Дилану уехать. Какими бы мы ни были цивилизованными и культурными, с намазанной на наши языки порядочностью, но в первую очередь мы животные. Раз уж мы злы, то вот так, с хрипотой, до потери сознания. «Сволочь! Сволочь!» – кричу я Зеду и всей глупости его обиды на меня, а весь мир словно замер. Если его мысли расстроены, а настроение подавлено, он часто бывает резок.

Когда я выбегаю на пляж, небесная гладь перечёркивается полётами спугнутых чаек. Целый день я провожу с Алексом на побережье, покуда погода постепенно улучшалась. Мы рассматриваем растения; от злости, раздражения, бешенства я раздираю кожу на своих ногах так, что она остаётся под ногтями, и кровь превращается в звёзды на моей коже, переливающиеся под светом фонарика, когда уже темнеет. Маленькие и алые, блестящие, как клюквенное варенье, капли начинают свёртываться, и покрасневшая коленка зудит и полыхает, напрашиваясь на второй раунд, чтобы я размазала кровь ко всем чертям по своему телу. Я прихожу в себя только на следующее утро – отвечаю на новопришедшее сообщение Дилана.