— Ну, вряд ли ничего другого сделать нельзя, — неуверенно промямлил Ярослав. — Надо пробовать, что ж сразу назад…

— А куда? — Лея развела руками.

Некоторое время все стояли молча. Идти назад точно не хотелось, после всех красот и потерь запереться в домике на краю болот было не то, что противно, а даже как-то унизительно, как будто в тюрьму. Знание того, что уже они увидели, подсказывало, что впереди ещё больше удивительного, ещё больше опасного и чудесного, ещё больше того, что стоит увидеть, услышать и понять.

— Я назад не пойду, — тихо, но твёрдо проговорила Матильда.

Лея шумно выдохнула.

— И я не пойду, — Богдан уверенно разрезал воздух ладонью.

— А я вас просто вот тут брошу и ковыляйте сами, в конце концов, зачем вы мне все сдались! — крикнула Лея не в силах сопротивляться протесту. — Дураки! Отряд дураков!

— А куда ж ты денешься? — хитро прищурился Ярослав. — Кешу пойдешь искать? Так Кеша ведь тоже сюда пошёл? А тебе легче с нами идти, чем одной? Так ведь?

Лея тоскливо разглядывала пейзаж. По сути, и это она понимала, Ярослав был прав, но зачем же так грубо резать правду-матку. Можно же было ещё поуговаривать её, во всяком случае, в приличном обществе, по мнению Леи, делается именно так. Она изучала подробности дерева напротив их стоянки, придумывая месть неотёсанным магам, однако тут ей на глаза мягко легли чьи-то пухлые ладони. От них пахло дорожной пылью и земляникой, руки были теплые и ласковые. Лея прижала их сильно к лицу, казалось, под их прикрытием исчезала вся эта страшная и неуютная действительность вокруг с её рассветами и закатами, ямами и сырыми вечерами…

— Не убирай, — шепнула она тому, кто стоял сзади.

Одна рука захватившего её человека скользнула вниз и, обняв за талию, прижала к себе. Лея спиной почувствовала тепло мягкого большого тела.

— Кеша? — неуверенно спросила она, развернулась и открыла глаза. — Да что ж это делается? Ни в чем нельзя быть уверенной, ни на миг нельзя расслабиться!

Перед ней стояла грузная тетка, обхватив её обеими руками и радостно улыбалась.

Лея оттолкнула её и отбежала в сторону магов. Те смотрели на неё одновременно и с сочувствием, и немного с отвращением. Тётка совершенно бесстыдно заржала, без всяких обычных бабьих ужимок. И это было непривычно и мерзко.

— Лея, это я! Кеша! — сквозь смех едва выговорила баба.

Лея потянулась за ножом. Маги отступили, оставив девушку одну с безумной тёткой.

— Предатели, — прошипела Лея.

С боков компанию начала заволакивать темнота, солнце укрывали невесть откуда взявшиеся тяжелые тучи.

— Тихо-тихо, девочка! — издалека к незадачливой компании спешил Иннокентий.

Что-то в нём изменилось, не было уже легковерной добросердечной улыбки на пухлых губах, глаза стали какими-то колючими и недоверчивыми, словно буравчики они сверлили собеседника, весь он как будто стал старше, солнце высушило его, сделав стройнее, и раскрасило бронзой.

— Кеша? — снова недоверчиво спросила Лея.

Странная тётка засмеялась, Иннокентий устало улыбнулся.

— Если бы! — запыхавшись, ответил подоспевший Казимир. — Точно только одно, я не Кеша!

Казимир указывал на еле ковыляющего в дорожной пыли, хромающего на обе ноги Миролюба.

— И он не Кеша, — вздохнул старик. — А я, кажись, очень рад тебя видеть, девка!

Ввечеру уставшая компания клевала носами у небойкого костерка вблизи тракта, слушая негромкие рассказы о пережитых днях. Грустили, вспоминая Вениамина, хохотали над грудастым теперь и широкобёдрым Иннокентием.

— Да-а, — протянул Казимир. — Будто и не пара дней прошли, а жизнь целую прожил с вами. Вот ведь как бывает, живёшь себе, живёшь, стараешься, как положено, времени на глупости не тратишь, всё думаешь, вот ещё чуть-чуть поднапрягусь и заживу. И всё ведь думаешь, что, жизнь-то, она завтра и начнётся, что сегодня только подготовка к ней, репетиция, вроде как, малеха не хватает, ерунды какой-нибудь, вот то и то доделаю и жить начну. Да-а-а. А тут — раз, посидишь с молодыми, послушаешь и горько так: жизнь-то, она — вщить. Прошла уж. Ты стоишь только пыль глотаешь на дороге, а экипаж-то уже тю-тю, уехал, а в нём другие сидят, стройные, загорелые, глазами сверкают… А ты им вслед кричишь: «Погодите, ребятушки! Ведь и я с вами, я еще ого-го»! А они, белозубые, смеются, мол, куда деду-то. А ты стоишь, пыль эту глотаешь, и такая тебя зависть берёт, и думаешь, вот они-то, эти насмешники, не профуфонятся, они-то точно заживут, всё у них получится. Такая зависть, что хоть вой. А потом понимаешь — ничего у них не выйдет. Такие же они глупые, как и сам, тоже всё готовятся ради настоящей жизни. А потом в ящиках деревянных холодные, бледные… А ты ж знаешь всё, сзади бежишь, кричишь: «Ребятки! А я вам помогу! Научу!» А они смеются, зубы-то все целы у молодых…

— Да что ты, дед, и так не сильно весело, — прервала его толстуха.

— А ты помалкивай, слушай, что тебе старший говорит. Вот ты ещё баб не натискался, а глядь и сама уже бабой стал, — засмеялся Казимир.

— Да ведь это временно, — обиделась толстуха.

— Это только кажется, что дерьмо временно, наступил — придешь домой ототрёшь. А оно, Кеша, навсегда. Временно, Кеша, — это молодость. Ты вон чешешь в бабьих тряпках и всё думаешь, что придёшь сейчас, сальто мортале какое сделаешь, тебе все хлопать начнут, поздравлять, тело новое выпишут, а ты дальше странствовать пойдёшь, с бардом своим, с Миролюбом. А будет так, Кеша. Придёшь ты, после сальто мортале если шею не свернёшь, то прихрамывать-то точно будешь. А бард твой ещё раньше издохнет. Вон он какой, еле идёт. Куда ему ещё песни слагать о твоих походах. Ты вот, Кеша, всё быстрее хочешь, скорей бы тебе дойти, а одного ты не понимаешь, что жизнь-то и слава, и приключения, и песни, они вот сейчас. Вот тут прямо, у костра. А когда дойдёшь — у тебя только воспоминания будут, и то такие воспоминания будут, которые ты не прожил, а пробежал, словно мышь от стены до стены. Когда дойдёшь поймёшь, что из всей жизни у тебя только эта стена, к которой ты со страху бежал. А ведь это, Кеша, стена просто, а жизнь ты свою профуфонькал.

— И что теперь делать? — спросил Миролюб.

— Откуда ж я знаю? — пожал плечами Казимир. — Вот сейчас жить. Не бежать бегом куда-то…

— Что? Домой пойдём? — съязвила Матильда.

— Ну вас, — махнул на них рукой старик.

— А всё-таки, — бередил всех Миролюб. — Хоть один из нас понимает, куда мы идём и зачем. Вот утром мы встанем и пойдём в замок. К полудню мы уже будем в замке. И? Зачем? Я ничего не понимаю. Мы придём в замок, походим по нему и уйдём оттуда? Такая у нас цель?