Шрифт:
Тамара не сдержалась. Слезы потекли по щекам.
Долон притянул ее и грубовато прижал к груди. С детства он не испытывал подобной горечи, клокотавшей внутри. Тамаа произнесла то, что терзало его самого. Еще утром он не знал, что она такая.
«А какая? – растерялся Ло.
– Рассудительная, проницательная? Да! Сильная? Да! И не лжет, рассказывая о том, что думает!»
– Пусть пробуют! Только от нас зависит наша судьба! – взволнованно прошептал он.
– А когда ты, расстроенный придирками и бесконечными кознями, без лица придешь ко мне, что я должна буду думать? Что приношу тебе несчастья и страдания? Что из-за них ты сердишься на меня? Молча рыдать в подушку?
Заметив, как Долон потемнел лицом, Томка поспешила объясниться:
– Я боюсь и переживаю, но не отступлюсь и не откажусь от тебя. Без боя не сдамся, и пусть они сломают зубы! – ее глаза горели гневом.
– Но помни: лишняя соломинка может переломать верблюду спину! Я боюсь сомнений и недоверия между нами. Боюсь, что из-за борьбы твоя жизнь станет безрадостной… и … - она больше не могла говорить из-за накативших слез.
Ло молчал и гладил ее по волосам, не зная, что сказать, потому что любые слова, которые бы ни произнес, звучали бы возвышенно и неуместно. Еще в Туазе он знал, какие трудности ожидают их, но не думал, что это поймет и Тамаа. Он не хотел ей говорить, потому что жалел, боялся. Боялся, что она испугается и откажется от него.
Когда она выплакалась, Долон честно признался:
– Про верблюда не понял, если только смутно, – он хотел, чтобы Тамаа заговорила, сказала хоть что-нибудь, лишь бы не молчала. Он не читал ее и боялся, что за мгновения молчания она поддастся слабости и испугается будущего с ним.
Сквозившая в Долоне тревога и горечь стали для Тамары настоящим откровением и бальзамом для страдающей души. Она перестала плакать, вытерла слезы и с грустной улыбкой произнесла:
– Пойдем, по дороге расскажу...
Она шла, держась за его локоть, и рассказывала историю про соломинку и верблюда. А Долон внимательно слушал и не сводил с нее глаз: вопреки грусти и отчаянию именно Тамаа старалась приободрить его.
Когда дошли до кельи, злость и решимость переполняли его. Он твердо решил, что будет бороться за нее, потому что ради восхищающей его Тамаа готов быть сильным, выносливым и неотступным вопреки всем. Долон коснулся ее красной щеки, нежно провел пальцем по ней и растянул губы в едва проступающей нежной улыбке.
Ощутив такое трогательное прикосновение, Тамара поняла, что он решился. Мягко улыбнулась и положила ладонь на его руку. Никогда раньше она не чувствовала подобной глубины, торжественности чувств, как сейчас. От мгновения, переполненного нежностью, чистотой, она едва снова не расплакалась.
– Ты так красиво улыбаешься, – прошептал Ло, и Тома снова не сдержала слез.
Проводив его, она еще долго смотрела в окно, пытаясь успокоиться и совладать с собой. Как достойный мужчина этого мира, Долон не захотел порочить ее в глазах братьев и, несмотря на переполнявшие его страсть и желание, не позволил себе ничего недостойного.
Томке впервые стало стыдно за настойчивые, бесстыдные домогательства к Долону.
«Стареешь, Тамара!» - улыбнулась она.
Глава 4
Утро началось с оглушительного грохота. Томка чуть не описалась от испуга. Подскочила и уставилась на ходящую ходуном дверь. Решив, что пришли за ней, заметалась, но неожиданно ее охватила такая ярость.
«Достали!» - шипела она, подлетая к двери.
– Шевелись, опаздываешь! – раздался желчный голос Иваи, но, к ее удивлению, от Тамаа ответа не последовало. Темная молча затворила дверь и уже через мгновение вышла одетая, с собранными в хвостик волосами.
Ива не могла идти в безмолвии, до того хотелось поглумиться над Тамаа, припоминая ночной позор, но та равнодушно игнорировала выпады и гордо вышагивала, всем видом показывая, что недосягаема для любых насмешек. И все же Ивая не оставляла попыток куснуть.
– Что, пауков объелась? Мина, будто переела, смотреть тошно. На меня не рассчитывай, к твоей стряпне не прикоснусь!
Томка продолжала отмалчиваться, демонстративно игнорируя колкости.
– Нечего сказать! Иссяк источник остроумия?! – ее молчание сестра поняла по-своему.
Тамара считала шаги и не собиралась прерываться. Спорить с малолетней, озлобленной дурой значило сравняться с ней, что себе дороже. И Долону.
Чувствуя в Тамаа непоколебимость и даже некоторое поразительное превосходство, Ивая, желая вытащить из нее для начала хоть слово, ускорила шаг и вскоре неслась почти вприпрыжку, но Тамаа невозмутимо терпела неудобства и продолжала молчать. Когда показалась двустворчатая дверь в трапезную, спокойно поблагодарила, и ушла, оставив растерянную Иву.