— Видимо, у них с молодым человеком только что состоялся не очень приятный разговор, — намекая на свою осведомлённость, проворковал Ранк. — Не будем им мешать!

И он протянул руку, указывая куда-то в сторону:

— А я ведь ещё хотел предложить Вам выйти в парк.

— О, это я хотела показать Вам парк!

И только когда эти двое отошли, добродушный толстяк тоже протянул Дэну руку.

— А я свёкр хозяина дома. Бывший свёкр, - поправился он, кашлянув, - Алексей Ямпольский.

Рука у него была мягкой и тёплой, а рукопожатие неожиданно сильным. И Дэн ещё ничего не успел ответить, когда мужчина обратился к Эмме:

— Какие красивые у Вас глаза. Добрые, только грустные! Не грустите, сегодня же такой замечательный день! День, когда всё возможно! — сказал он воодушевлённо. — И я определённо начал верить в чудеса. И Вы верьте! Они случаются!

Он дружески похлопал Эмму по плечу и поспешил догонять своих спутников.

— Спасибо! — сказала Эмма ему в след и улыбнулась сквозь заблестевшие слёзы.

— Что случилось? — наклонился к ней Дэн, и только сейчас до него по-настоящему дошло, что перед ним не Ева, а Эмма. Эмма Браун или Сара Ранк, дочь Анастаса Ранка. — Боги всемогущие, Эмма, прости, он же твой отец!

— Ты знаешь? – удивилась девушка и посмотрела на него с недоверием.

— Знаю. И про отца. И про Орден, — сказал он, переходя на шёпот, и его осенила очередная догадка. — Погоди, если Франкин твой отец, значит, Феликс — твой сводный брат?

— Родной, не сводный, — поправила его девушка.

— Да, по отцу, — подумал, что понял её Дэн. — Но матери-то у вас разные.

— Дэн, — сказала Эмма, и положила руку ему на грудь, слегка похлопав, словно успокаивая. — Мы – близнецы.

Чтобы услышать всю эту невероятную историю в подробностях, Дэн увёл Эмму в библиотеку — единственное помещение, в котором в этой праздничной суете можно было укрыться.

— Он не может быть твоим близнецом. Ему всего двадцать восемь лет, — аккуратно напомнил девушке Дэн, боясь, что она ещё не совсем здорова, и память снова сыграла с ней злую шутку.

— Мне тоже двадцать восемь, — напомнила она.

— Да, но ты, прости, уже сорок с лишним лет как умерла. А он жив, здоров и ещё молод. В какой году ты родилась?

— В сорок первом, Дэн. Мы родились в одна тысяча девятьсот сорок первом году. Я и Феликс. В Варшаве, — она говорила спокойно и уверено. И Дэн начал сомневаться уже в своём здравомыслии. Он пытался вспомнить кукольное лицо настоящей Эммы, с большими голубыми глазами и представить рядом с ней Феликса. Это была почти непосильная задача.

— Я ничего не понимаю, — сдался он. — Как мог Феликс оказаться здесь и сейчас, если только это его настоящее тело, которому должно быть, как минимум семьдесят с лишним лет. Мы не умеем перемещаться в будущее.

— Говори за себя! — улыбнулась Эмма. И её мягкая улыбка была сейчас такой Евиной, и её голос, и эти ироничные нотки в нём, что ему пришлось отвернуться, чтобы не смотреть на неё.

— Однажды, в тот самый единственный раз, когда талантливый психиатр Анатолий Платонович Франкин был в отчаянии, что не мог достучаться до души своей дочери, заключённой в теле вредной молчаливой старухи, он рассказал ей всю эту историю. Возможно, он надеялся, что она его не слышит. А, может, ему просто нужно было выговориться, ведь он молчал об этом столько лет, — Эмма вздохнула. — Но я слышала. Всё, до единого слова.

— Это был самый тяжёлый год в моей жизни. Так мне казалось тогда. Я не изменил своего мнения и теперь, — сказал Франкин, устало уронив голову на руки и взъерошив свои всегда аккуратно лежащие волосы. — Война там и война здесь. Я жил на два времени, два мира, две работы, две семьи. И я бы рад был остаться в одном из них навсегда, но не мог. В одном мире была женщина, которую я безумно любил, а в другом работа, которая была смыслом моей жизни.

Он встал и, засунув руки в карманы, начал ходить по комнате, разговаривая со своей молчаливой собеседницей.

— Знаешь, Сара, я думал, что, когда родится ребёнок, твоя мать, наконец, согласится поселиться в каком-нибудь уютном уголке, и я не буду беспокоиться хотя бы за неё. Я думал, мы совьём себе тихое гнёздышко, и всё наконец образуется. Но я ошибался.

В тот день, когда ты родилась, я был там, в Варшаве. Ирма была очень слаба, но все схватки она перетерпела молча, как настоящий боец. Всё это время она держала меня за руку, и я обещал ей, что всё будет хорошо. Не знаю, верила ли она, но, когда мучительная боль отступала, она улыбалась, и я был почти счастлив, хотя и волновался за неё.